Тресса.Ру

Осман

Никто не мог сказать, откуда взялось письмо. Прислуга клялась, что в дом не входил никто чужой. Да если бы и явился какой-нибудь гость, его не впустили бы в личные покои хозяев. Однако конверт из дорогой бумаги ожидал на столе, надписанный изысканной арабицей: «Хасану, сыну благородного Намика из Карасара».
А в письме, столь же изысканным почерком и в столь же изысканном стиле была изложена такая чушь, что Хасан даже понял его не сразу.
Некто сообщал, что Хасан, сын Намика, проживет на свете немногим больше тридцати лет, и умрет, оставив свою жену, прекрасную Хансияр Сабах и двух сыновей, обеспеченными, но лишенными присмотра и защиты. Женщина в самом рассвете своей красоты и два мальчика двенадцати и десяти лет окажутся лицом и к лицу с жестоким миром, и некому будет позаботиться об их счастье и благополучии.
Это можно изменить, обещало письмо. Изменения потребуют жертвы, но разве не стоит жертв счастье тех, кого любишь?
«Если ты пожелаешь встретиться со мной и узнать, что можешь сделать, напиши «да» на обратной стороне листа. Если пожелаешь забыть об этом письме и своей судьбе, напиши «нет».
Неизвестный корреспондент не настаивал на немедленном принятии решения, вообще не торопил со сроками. Дал время подумать до тех самых тридцати лет.
Хасану было четырнадцать. Месяц назад Порта начала войну с Антантой, и он уехал из Германии, где учился последние пять лет. Вернулся домой, в Карасар, чтобы в самое ближайшее время отправиться с отцом на Кавказ. Когда идет война, место мужчины на фронте.
В письме ему предрекли еще шестнадцать лет жизни – нелепое обещание для того, кто уходит воевать. Даже в мирное время никто не знает, какой срок отпущен Аллахом человеку, а те, кто утверждает, будто провидит будущее – мошенники или, того хуже, грешники и еретики.  
Кто отправил письмо, еретик или мошенник? От написанного веяло колдовством, дурной жутью, чем-то, во что Хасан перестал верить еще до того, как уехал учиться в Европу. В письме не было правды, не могло быть. Мать подыскивала ему невесту: год-два и пора будет жениться, а о таких вещах нужно заботиться заранее, но среди девушек на выданье не было ни одной по имени Хансияр. Если ложь здесь, значит, ложь во всем остальном. Мошенник или еретик, автор письма не знал, что мусульманин каждый миг живет в готовности к смерти. И все же…
Будь дело в Германии, Хасан выбросил бы письмо, не задумываясь. Но здесь, в Порте, грамотой владели единицы, и незачем было грамотному человеку становиться мошенником. А если возникало такое желание, всегда можно было пойти по стезе торговли. Что ж, если не мошенник, значит, колдун. И веришь ты в колдовство или нет, столкнувшись с ним стоит проявить осмотрительность.
Он не стал отвечать. И никому не показал письмо. Ему было четырнадцать – достаточно взрослый, чтобы воевать, достаточно взрослый, чтобы самостоятельно распоряжаться своей жизнью.
…А весной, когда в Стамбуле стало неспокойно, старый друг отца, благородный Сабах сын Тургута, уехал оттуда. Перебрался в Карасар, где можно было не опасаться ни войн, ни христианских восстаний. Заботился он не о себе – сам он вместе с четырьмя сыновьями воевал в Дарданеллах – а о своих женах и дочери, двенадцатилетней Хансияр, которую тогда никто еще не называл прекрасной.  

Читать

Танец

Ночь. Черная ночь, полная запаха моря, соли и свежести. И волны вздымаются словно дышит рядом огромный, невероятный, сказочный зверь.

Ночь. Звезды. Ритм.

Ритм и музыка, и в такт им раскачивается небо, в такт им пульсирует сердце, в такт...

Музыка.

Рвут темноту дробно-рыжие сполохи костра. Жаркого костра на жарком берегу, на желтом песке, у черного моря, под темно-синим бархатным небом. Вспышки. Блики. На волнах, на загорелых лицах. Бликами сверкают улыбки. Диковато и весело вспыхивают глаза.

Музыка. Танец.

Танец в ночи, под отбиваемый звездами ритм, под музыку огня, под блеск дремлющей стали. Древний танец. Древний как мир, а может и еще старше. Танец войны и танец воинов, танец мира и смерти, танец радости и потери. Это танец мужчин.

Это наш танец.

И сгорает в огненных сполохах тонкая шелуха того, что называют цивилизацией. Корчатся в пламени, дымом уносясь в никуда титулы и чины, обязанности и звания, манерность и долг. Люди остаются.

Люди.

Бойцы.

Воины.

И мы танцуем на языках пламени, на тонких лучах звезд, на протянутых ладонях мира, который держит нас у своего сердца.

Мы танцуем... Просто потому, что это Наше. Наш дом. Наш Храм. Наша жизнь, наша радость. Мы танцуем просто потому, что это счастье или что-то похожее на счастье - этот остров, море и небо. И мечи, готовые проснуться. И сталь из которой мы откованы.

Как клинки.

Мы едины...

В эти короткие мгновения, в эти призрачные часы, в эти звенящие дни - мы едины. И в такт звездному ритму бьются сердца. И в бездонной ночи мы не боимся улыбаться. И каждый отдает себя другим, отдает и получает взамен... Доверие? Веру? Уверенность?

Танец...

Просто танец на горячем песке, под музыку неба, под блики огня, под стальной блеск далеких ледяных звезд.

Так было.

Неистовый де Фокс

Последняя встреча Эльрика Осэнрэх с герцогом Саронта. Уже скоро Снежный Конунг убьет его и заберет душу.

 

Мне приснился страшный сон, хан. Не страшный даже. Жуткий. Хотя сейчас он кажется скорее забавным.

Мне снилось, что мы перестали быть. Перестали быть теми, кто есть сейчас. Мы изменились. И мир изменился. И ты уехал из Степи, чтобы создать свое государство за морем. А я… воевал и захватывал земли за землями, строил свою империю. Зачем мне империя?

Ты был герцогом Саронта, я – ханом Великой Степи. Смешно. Наоборот еще туда-сюда, как-то понять можно. Но наоборот почему-то не вышло.

Мне снилось, что ты погиб.

Мне снилось, что меня убивали.

Мне снилась смерть Ильриса, твоего младшего сына.  Его убили орки. Так или иначе, а они убили его. И я хочу думать, что видел это во сне.

Многое было создано и многое разрушено. А я так и не узнал, возможно ли созидание без разрушения. И я ломал, крушил и переделывал. Как мне заблагорассудится.

Это был сон. Жуткий такой сон.

Я делал то, что считал нужным. Но я не всегда делал то, что считал допустимым. Может ли человек жить в ладу с совестью? Может. А у меня вот все никак не получится.

И казалось, что потеряно  больше, чем найдено. Или не казалось. Так оно и было. Свободу обменял на власть. И, владея империей, мечтал о юрте в Степи. Чтобы горел костер. Чтобы звезды были в небе, а не под ногами.

Почему не повернул все вспять? Не бросил?

Потому что платить свободой за власть казалось правильным. За все надо платить.

И мы менялись. Менялись. С каждым годом. С каждым десятилетием. Когда-то я мог приехать к тебе и сказать: я запутался, я не знаю что делать. Мне страшно…

Потом… потом уже не мог. Ни к кому. Страх никуда не делся. Он вырос в чудовище, и чудовище это сожрало мою веру в людей, мою веру в себя и веру в Богов. Плата за власть – свобода. Плата за силу – страх.

И я тогда цеплялся за тебя. Потому что тебе еще верил. Потому что мне казалось, что из правила «за все надо платить» есть исключение. Одно-единственное, но все-таки есть. Потому что… потому что ты оставался собой, даже когда все изменилось.

Рано или поздно, конечно, эта вера истончилась, протерлась до сквозных дыр, и малейшее напряжение разрывало ее тонкую ткань все больше и больше. Рано или поздно. Да. Все когда-то случается. Но ты все равно был собой. Саронтец – для всех. Хан – для меня. Тот урок я запомнил. Я вообще прилежный ученик. Только вот учусь обычно на своих ошибках. А выученное никогда не перевожу из теории в практику.

читать

Лаири

Солнце коснулось пальцами твоих волос, тонкими, прозрачными, золотыми пальцами. И не смогло, не захотело погаснуть. Восхищенное, изумленное, растерянное.

Когда это было?

Так недавно, господи. Тогда же, когда ты родилась.

Закатное небо зажгло зеленый луч, тот, единственный, который дано увидеть лишь немногим. Я видел его. Я знаю какого цвета твои глаза.

В них прозрачные волны, доверчивые и звонкие, как теплые хрустальные котята. В них чистые переливы песен прибоя. В них просвеченная луной ярость штормовых валов. И в них солнце.

Во всей тебе солнце.

Солнечная улыбка.

Солнечный взгляд.

Солнечные волосы.

И хрупкая надломленность гаснущего луча.

Столько вызова в голосе, в словах, в стремительных и точных… точеных… отточенных движениях. Столько бравады и беззащитности.

У тебя жесткие ладошки. У тебя упрямый подбородок. В тебе воля, и сила, и мужество, доступные не многим мужчинам.

Но сводит с ума изящно вырезанный изгиб от талии к широким, округлым бедрам. И щемящая нежность в идеальных полушариях твоей груди. И кожа у тебя… Боги, какая у тебя кожа. В ней соленый ветер, в ней жестокость пустынь, в ней холод светлого утра и дразнящий жар безлунной ночи.

Чего ты боялась, боишься, будешь бояться?

От чего прячешься в собственной, созданной для света душе?

Острая, убийственная, гибкая, тонкая, как эннэмская сабля.

Большеглазая, ломкая, чуткая, нежная.

Женщина.

Живая. Женщина моря и солнца.

Лаирри. Лири. Лауреллас.

Как имя твое? Имя, а не глупое, смешное, наивное прозвище. Оно подходит тебе не больше, чем дерюжное платье принцессе крови. Грубой ткани не скрыть благородства осанки, не спрятать привычки повелевать и царить. Глупому прозвищу не убить твою красоту. Твою настоящую красоту.

Ты не хочешь увидеть ее? Сравниваешь себя с другими. Меряешь, измеряешь, вымериваешь.

Ты знаешь о ней. Ты не сомневаешься в ней. Ты давно уже все поняла и решила.

Неповторимая, неподражаемая, дочь солнца и прозрачной воды. Или сестра? И кем приходится тебе хрупкая льдинка месяца? А злая снежная крупа, до крови рассекающая лица? А сумасшедший летний дождь, налетающий с шумом и яростью и оставляющий за собой пьяную свежесть? Ты родственна по крови жестким изломам молний. Ты своя для призрачного цветка одуванчика.

Ты…

Я лучше нарисую тебя. Я нарисую солнце и океан, и метель, и летнюю грозу, и полуночный дождь, и соловьиную песню, и крик падающего на добычу сокола.

Я нарисую.

Это будет мир.

И это будешь ты.

И это, наверное, будет правильно.

Флейта

Эта флейта… полированное дерево, теплое, кажется живым под пальцами, и ты безошибочно знаешь, без сомнений, легко и радостно знаешь, умеешь отпустить пальцы на свободу, позволяешь чувствам перелиться в музыку, отдаешь себя, изливаешься в мир тонкой и точной мелодией.

Пальцы танцуют на флейте, в единственно возможном порядке выстраивают музыку, твою музыку, и вы едины, ты, флейта и они – те, кто слышат тебя, слышат вас, вашу игру, вашу неповторимую, каждый раз новую песню.

Ты любишь их? Ах, любовь, нежный поцелуй, твои мягкие губы касаются теплого дерева, вздох, и флейта отзывается стоном, и нежность, замешанная на болезненной сладости, рождается в душах людей. Смотри, глаза их туманит мечта. Играй, играй себя, лейся музыкой, смотри: они вспоминают о счастье, видишь, верят в него, любовь, их и твоя, разная, вечная, навсегда.

Пока звучит песня.

Играй.

А хочешь, девочка моя, хочешь большего? Любовь превращается в страсть, это легко, это прекрасно, страшно, и тем более завораживает, чем страшнее становятся взгляды тех, кто слышит тебя, чем ярче вспыхивают их души. И флейта кричит в экстазе под точными  и легкими пальцами, звенит и плачет музыкой, стонет, выгибается в волнах новой, неслыханной песни. Смотри на них, смотри, играй их души, в такт волнам наслаждения и боли бьются их тела, нет больше нежности, разума нет, лишь жгучее безумие страсти, беспощадной и всепоглощающей, пожирающей их… и тебя.

Играй.

Это твоя музыка, ты держишь песню в своих руках, плетешь радужную сеть из счастья и страданий, любуешься переливами красок, но ты снаружи. Ничего не бойся. Никогда. Музыка и страх убивают друг друга.

Знаешь, что создано богами? Не люди, не твердь, не свет и не тьма, боги создали музыку. И полет. Остальное придумали люди, но музыка и счастье рассечь крыльями холодное небо – это от богов, это свыше, и этому не может противиться никто, даже сами создатели. Ты трогаешь пальцами струны душ, твои вздохи вплетаются в течения сил, и натянутые нити вселенной отзываются музыкой. Снова и снова. Ты играешь себя, играешь людей, играешь бога. Слушай себя, и верь своей флейте.

Играй.

Чего ты хочешь от них? Пусть танцуют, отдавшись пульсирующему ритму мелодии, покорные биению твоего сердца. Свободные. Ведь танец – это свобода, и тем прекраснее он, чем жестче подчинен музыке. Такая странность, пугающая, как и все в тварном мире, но именно ты ведешь их, свободных, покорных, твое дыхание, твоя душа, твои руки, ничего больше не существует для них. Пусть танцуют. Чего ты хочешь, маленькая? Смотри, напрягаются жилы, слушай – часто бьются сердца, бисеринки пота на коже, пульс крови в венах, дальше, быстрее, еще и еще, танец ведет их, зовет, вихрем музыки тянет… в смерть. Нет сил противиться. Только улыбнись, когда они будут умирать, улыбнись, доставь им последнюю радость увидеть твою улыбку.

Играй.

Кем ты хочешь быть? Богиней? Любовью? Смертью? Радостью? Болью? Счастьем? Экстазом плотской любви? Тихой печалью любви небесной? Ты станешь всем, только пожелай, сумей почувствовать, и отдай себя, свою музыку, свое дыхание, танец пальцев на полированном дереве, отдай, чтобы взять сторицей. Верь себе. Верь своей музыке.

Музыка – это ты, твоя душа, вздох бога в тебе. А флейта – лишь деревянная трубочка, теплая, и поэтому кажущаяся живой. Ты даришь ей поцелуй, и она отзывается песней. Твоей песней.

Играй.

Единорог

Скальная площадка обрывается в бездну, рушится стремительно и неотвратимо; страшно глянуть туда, вниз, и не глянуть страшно.

А внизу скалы. Острые пики рвут в клочья вялые, бесформенные туши облаков.

Далеко отсюда, на другом материке, на севере Он идет по дикому, своенравному, загадочно-неприступному лесу. Он идет. И белоснежное изящное тело скользит между огромными стволами деревьев. Колонны солнечных лучей рушатся на землю, и круп Его сияет в этом свете. И стройные копыта не приминают короткой, темно-зеленой травы в алых веснушках земляники.

Дивно-прекрасен Он, изумительное творение Света, хранитель добра и покоя. Прекрасны черные глаза его, глубокие и влажные, в обрамлении острых ресниц. Прекрасен изгиб стройной сильной шеи, что бликует на солнце, смягченном изумрудным сиянием. Прекрасна золотая грива, струящаяся шелковой волной, непокорная грива, никогда не знавшая гребня и ножниц, грива, в которую не вплетали лент, которой не касалась ничья рука. Прекрасно стройное тело его, поджарое и легкое. И ровно ходят литые мускулы под атласной, ослепительно-гладкой кожей. И легко ступают точеные ноги. И раздуваются тонко вырезанные ноздри, вдыхая запахи чуждого всем, но родного ему леса.

Тарсграе! Увидеть бы! Один лишь раз увидеть! И, кажется, ничего не нужно больше. Ведь не создал мир ничего чудеснее, чем этот изумительный зверь. Увидеть. Почти экстатический восторг от зрелища, которого достойны лишь Боги.

Да.

Лишь Боги.

И невозможность, несбыточность мечты давит, жжет. Сколько столетий уже? Кажется, я готов стать Богом за один лишь миг. За один миг наслаждения этой Красотой.

Но косный язык никогда не найдет правильных слов. Он не умеет. Я — не умею. Не умею объяснить. Не умею сказать. Спросить лишь могу:

— Почему Единорог и Кракен? Ведь традиционно Его противник Василиск.

— Да чтобы не передрались. — Грифон презрительно щелкает клювом. — Эти Хранители просто не могут существовать в одном пространстве. Вот и сунули одного в воду, а второго в такую глушь, куда никто добровольно не полезет. Ну разве что придурки вроде тебя.

А понимание, оно ведь не сразу приходит. Медленно оно идет. Постепенно. Иначе все предохранители слетят к чертовой матери.

— Что значит, чтоб не передрались?

— Ну, чтобы войны не было, — охотно объясняет Грифон. — А-то мало того, что эти двое друг друга прикончат, они ведь еще и полмира за собой утянут.

— Единорог обязан защищать...

— Да ему волю дай, он сам с радостью нападет. Это ж Свет. А Кракен — Тьма. Оба хороши.

— Ты хочешь сказать, Он способен развязать войну?

— Пфе! — изрекает Грифон. Я не знаю, как пфекают клювом, но он это умеет.

— Не верю.

— Твое дело. — он пожимает крыльями. Чертыхается. Принимает человеческое обличье и пожимает плечами.

      

А сказка рушится. Ломается сказка. Лопается со звоном, и летят-летят прозрачные, ранящие осколки. В бездну под ногами. Тонкие льдинки. В кровь раня рыхлую плоть облаков.

Красота  НЕ МОЖЕТ убивать!

Еще одна глупая мечта. Еще одна несбыточная сказка. Еще один мираж. Бред. Кошмар.

— Р-романтик. — констатирует Грифон. Смотрит со снисходительной жалостью. Пойдем, выпьем.

— Пойдем.