Тресса.Ру

Осман

Никто не мог сказать, откуда взялось письмо. Прислуга клялась, что в дом не входил никто чужой. Да если бы и явился какой-нибудь гость, его не впустили бы в личные покои хозяев. Однако конверт из дорогой бумаги ожидал на столе, надписанный изысканной арабицей: «Хасану, сыну благородного Намика из Карасара».
А в письме, столь же изысканным почерком и в столь же изысканном стиле была изложена такая чушь, что Хасан даже понял его не сразу.
Некто сообщал, что Хасан, сын Намика, проживет на свете немногим больше тридцати лет, и умрет, оставив свою жену, прекрасную Хансияр Сабах и двух сыновей, обеспеченными, но лишенными присмотра и защиты. Женщина в самом рассвете своей красоты и два мальчика двенадцати и десяти лет окажутся лицом и к лицу с жестоким миром, и некому будет позаботиться об их счастье и благополучии.
Это можно изменить, обещало письмо. Изменения потребуют жертвы, но разве не стоит жертв счастье тех, кого любишь?
«Если ты пожелаешь встретиться со мной и узнать, что можешь сделать, напиши «да» на обратной стороне листа. Если пожелаешь забыть об этом письме и своей судьбе, напиши «нет».
Неизвестный корреспондент не настаивал на немедленном принятии решения, вообще не торопил со сроками. Дал время подумать до тех самых тридцати лет.
Хасану было четырнадцать. Месяц назад Порта начала войну с Антантой, и он уехал из Германии, где учился последние пять лет. Вернулся домой, в Карасар, чтобы в самое ближайшее время отправиться с отцом на Кавказ. Когда идет война, место мужчины на фронте.
В письме ему предрекли еще шестнадцать лет жизни – нелепое обещание для того, кто уходит воевать. Даже в мирное время никто не знает, какой срок отпущен Аллахом человеку, а те, кто утверждает, будто провидит будущее – мошенники или, того хуже, грешники и еретики.  
Кто отправил письмо, еретик или мошенник? От написанного веяло колдовством, дурной жутью, чем-то, во что Хасан перестал верить еще до того, как уехал учиться в Европу. В письме не было правды, не могло быть. Мать подыскивала ему невесту: год-два и пора будет жениться, а о таких вещах нужно заботиться заранее, но среди девушек на выданье не было ни одной по имени Хансияр. Если ложь здесь, значит, ложь во всем остальном. Мошенник или еретик, автор письма не знал, что мусульманин каждый миг живет в готовности к смерти. И все же…
Будь дело в Германии, Хасан выбросил бы письмо, не задумываясь. Но здесь, в Порте, грамотой владели единицы, и незачем было грамотному человеку становиться мошенником. А если возникало такое желание, всегда можно было пойти по стезе торговли. Что ж, если не мошенник, значит, колдун. И веришь ты в колдовство или нет, столкнувшись с ним стоит проявить осмотрительность.
Он не стал отвечать. И никому не показал письмо. Ему было четырнадцать – достаточно взрослый, чтобы воевать, достаточно взрослый, чтобы самостоятельно распоряжаться своей жизнью.
…А весной, когда в Стамбуле стало неспокойно, старый друг отца, благородный Сабах сын Тургута, уехал оттуда. Перебрался в Карасар, где можно было не опасаться ни войн, ни христианских восстаний. Заботился он не о себе – сам он вместе с четырьмя сыновьями воевал в Дарданеллах – а о своих женах и дочери, двенадцатилетней Хансияр, которую тогда никто еще не называл прекрасной.  


Не нужно было быть провидцем, чтобы понять, что случится дальше. Мать писала о Хансияр с такой любовью, какой не было в ее рассказах о других девушках. Отец посмеивался, мол, Рахшана-ханум как всегда, все уже решила, и никому не оставила выбора, ни Хансияр, ни Хасану. Отец был прав: его старшая жена заправляла всем в доме. Но так было и в других семьях. Мужчины воевали, женщины заботились о том, чтобы мужчинам не нужно было заботиться ни о чем, кроме войны. И пусть Хасан никогда не согласился бы с тем, что женился на Хансияр из-за предсказания в письме, спорить с тем, что он женился на ней потому, что такова была воля матери, он бы не стал. Воля матери не препятствие любви.
А что до письма… оно оказалось правдой в одном, значит, могло оказаться правдой и в остальном. Хасан не спешил с ответом, но встретиться с тем, кто отправил послание решил еще тогда, на Кавказе, когда знал Хансияр только по материнским письмам.

*  *  *
«Да» на обратной стороне письма он написал уже после свадьбы. Ему было шестнадцать, Хансияр – четырнадцать, и они любили друг друга так, как можно любить только в юности. Из книг Хасан знал, что проходит время, приходят возраст и мудрость, пылкость чувств гаснет, уступая ровному, уже не гаснущему теплу. Знал, но поверить не мог. Они с Хансияр пылали, их любовь была сильной, страстной, почти невыносимой. От этой любви хотелось писать стихи или совершать подвиги, или делать и то, и другое.
Хасан умел писать стихи, образование благородного человека включало и правила стихосложения. Но образования его также хватало и на то, чтобы понимать – хороших стихов он не напишет, а плохих и без него пишут больше, чем нужно.
Иное дело – подвиги. Пусть даже такие, о которых никто не узнает. Подвигов, о которых знали все, он совершил достаточно, чтобы иметь и офицерскую боевую медаль, которую немцы называли «Железным полумесяцем», и награды от самого султана, но для Хансияр хотелось сделать что-то особенное. Что-то, что будет принадлежать только ей. А при мысли о том, что его женщина, его жена, большеглазая и тоненькая девочка в звенящих украшениях, вынуждена будет жить и растить сыновей без поддержки и защиты мужа, на душе становилось тяжело от гнева. Будущее, предсказанное в письме, необходимо было изменить.  
Написавший письмо, не заставил долго себя ждать. Пришел в дом тем же вечером, когда Хасан дал свое согласие на встречу.
Он оказался не еретиком, и не колдуном, все было куда хуже. Этот человек… человек? Хасан не знал тогда, как называть его правильно… он был мертвым. Не-мертвым. Ходячим мертвецом. Слуги впустили его в дом, провели в сад, и он стоял у фонтана, смотрел так, будто мог в темноте видеть бегущие по мрамору струйки воды.
Обычный человек. Обычный старик. Только мертвый.
Первым побуждением Хасана было выставить тварь из своего дома. Он не подумал об убийстве – даже мысли не появилось убить того, кто пришел как гость, пусть и был нечистым – но потребность выгнать мертвеца оказалась почти непреодолимой.
Если бы не предсказание. Если бы не Хансияр.
Еще до того, как тварь… гость… еще до того, как гость заговорил, Хасан уже знал, что ему предложат вместо смерти.
Смерть.  
И, в самом деле, чем же еще ее можно заменить? Не жизнью же.
Не-жизнью.
– Мир тебе и твоему дому, благородный Хасан, сын Намика, – сказал мертвец на идеальном фарси. – Итак, ты видишь. Значит то, что мне рассказали о тебе – правда.
– Ты знаешь мое имя, – ответил Хасан на том же языке, – я не знаю твоего.
Коран велит отвечать на приветствие еще лучшим приветствием, но он не собирался желать мертвому мира.
– Я Омар, – старик не добавил к этому ни имени отца, ни названия местности, где он родился или жил, ничего, что отличило бы его от сотен других. Может, у мертвых были свои правила? – Джинны сказали мне, что ты способен видеть больше, чем обычные люди, и не солгали – ты понял, что я мертв, не так ли?
Разве кто-то мог не понять этого? Да одного взгляда на Омара было достаточно, чтобы увидеть… что? Хасан смотрел, и сам себе не мог объяснить, что же выдавало в Омаре мертвеца. Он ничем не отличался от живых. Он выглядел как осман, был одет как осман, говорил на фарси как осман… как хорошо образованный осман благородного происхождения. И все же был очевидно и несомненно мертв.
– Особый талант, – сказал старик, – один из тех, которым наука лишь недавно начала искать объяснения.
– Такой же, как предсказывать будущее или быть ходячим мертвецом?
– Не совсем. Таким, как я, не-мертвым, вампиром, может стать любой, но отнюдь не любой способен понять, что я такое.
Омар сказал о себе «что», а не «кто», и это холодом отдалось в позвоночнике. Хасан не боялся ночного гостя, ни на миг в сердце не закралось страха, но он ясно увидел свою судьбу – приняв предложение Омара, предложение, которое еще даже не было сделано, он неизбежно и навсегда будет обречен говорить о себе так же: «что я», а не «кто я».
– И отнюдь не любой может видеть и слышать маридов и джиннов, – продолжил Омар. – Это и есть тот дар, из-за которого они выбрали тебя и поручили мне поведать о твоем будущем. Духи при всем своем могуществе все хуже понимают мир людей, им все сложнее существовать здесь, и они нуждаются в посредниках, в тех, кто сможет помогать им здесь в делах обыденных в обмен на услуги и помощь в областях, пока не познанных земной наукой.
Духи? Посредничество? Не познанные земной наукой области? Омар говорил о волшбе, о магии, о том, чего не существовало. Хасан в жизни не видел ни одного джинна. Даже в детстве, когда мать рассказывала ему сказки, в которых в изобилии водились и джинны с маридами, и ифриты, и гули, разорители свежих могил, ему ни разу не привиделось ни одной твари, чистой или нечистой. Не хватало воображения. Воображения не хватало даже на то, чтобы бояться этих сказок. В своих играх они с братьями сражали саблями сотни врагов, и не уступили бы ни джинну, ни ифриту, ни, тем более, жалкому гулю. Не иначе, гули, ифриты и джинны, это чуяли, вот и не спешили явиться.
Но скепсис не позволял спорить с реальностью, а реальностью был Омар, назвавший себя вампиром. Незнакомое слово, которое нужно запомнить.
Выучить и запомнить предстояло многое.

Для посредничества между духами и людьми не обязательно было умирать. Не обязательно становиться вампиром. Духи с большей охотой вели дела с мертвецами, чем с живыми, но это был лишь вопрос предпочтений. Если бы Аллах отвел Хасану более долгий срок, если б суждено было дожить до старости, Омар дал бы ему афат на исходе жизни. Не потому, что духам удобней с мертвыми, а потому, что посредники нужны всегда, их нужно все больше, и терять хотя бы одного из-за такой нелепости, как конечность человеческой жизни – неоправданная расточительность. Сам Омар дожил до восьмидесяти, его ратун Айшат – вампир, сделавший его вампиром, – получил афат на шестьдесят шестом году жизни.
Для посредничества между духами и людьми не обязательны были молодость, сила и умение владеть оружием.
Но для Хасана речь с самого начала шла о тридцати годах. И за четырнадцать лет, прошедших с той ночи, когда Омар впервые пришел в его дом, чтобы предложить смерть, до той ночи, когда Хасан пришел в дом Омара, чтобы умереть, ему пришлось научиться всему, на что при других обстоятельствах ушла бы целая жизнь.
Он учился быть вампиром, учился быть посредником, и учился быть человеком. Мужем, отцом, главой семьи.
Османская Порта продолжала воевать, а Хасан оставался османом, оставался воином, как его отец, как его братья, как все его предки на много колен назад. От войны к войне, с редкими отпусками. Хансияр растила сыновей одна, так же, как когда-то Хасана и братьев растили их матери, пока отец воевал. Таков был порядок вещей, неизменный и правильный. Хочешь себе другой судьбы – родись в другой семье. Хочешь другой судьбы своей любимой – не женись на ней.
Отчасти это помогло… подготовиться. К тому, чтобы оставить их – Хансияр, Намика и Сабаха. К тому, чтобы приглядывать за ними издалека, заботиться о том, чтобы они ни в чем не знали нужды, и не давать знать о себе. Но как не хотелось умирать в тот год, когда пришло время! Потому что войны закончились. И духи уверяли, что для Порты… для Турции войны закончились надолго, на многие и многие десятилетия. Начиналась жизнь, в которой все должно было измениться для всех османских семей (к тому времени османы уже почти научились называть себя турками), жизнь, о которой еще десять лет назад никто даже не думал, потому что нельзя жить и не воевать, пока ты можешь держать в руках оружие.
Солдаты, прошедшие сквозь череду сменявших друг друга войн, возвращались домой, чтобы остаться с женами, остаться с детьми навсегда, до старости, до смерти.
Но смерть и старость не всегда идут рука об руку.
Верил ли Хасан в тот срок, что назвали духи? Верил ли, что тридцать лет – предел его жизни? Нельзя сказать, чтобы у него был выбор. Он проверял. Пока был моложе. Глупее или… хм, глупее. Уж что-что, а война предоставляет достаточно возможностей выяснить, не суждено ли тебе умереть прямо сегодня, завтра, на следующей неделе. Конечно, не умереть до тридцати – не то же самое, что не пережить тридцатилетие. Но это зависит и от того, как не умирать. Если вызываться на самоубийственные задания, брать на себя смертельные миссии, рисковать жизнью – ладно хоть рисковал по делу, потом не так стыдно было вспоминать – довольно быстро можно убедиться, что смерть ходит стороной.
Отец гордился им, братья пытались подражать, мама и Хансияр, обе, делали вид, будто верят в его бессмертие. Чего им это стило? Тогда Хасан не думал об этом, и оправданием подобному легкомыслию было, наверное, лишь то, что никто из мужчин никогда не думал о том, скольких седых волос стоят их подвиги матерям и женам.  

Афат окончательно подтвердил правоту духов. Кровь Хасана оказалась младше крови Омара на тридцать лет и четыре месяца. Именно таков был бы срок его жизни, если б Омар не убил его, сделав вампиром. Кровь най младше крови ратуна на столько лет, сколько отпущено ему Аллахом от рождения до смерти. Аллахом или судьбой, о случае тут речи не идет.  
Как он умер бы? Кто знает? Духи не открыли этого, духи, наверное, и сами не знали, да Хасан и не интересовался обстоятельствами не случившейся смерти. Достаточно было и той, что случилась.
Похорон он не помнил, не помнил первых трех дней после смерти, и это к лучшему. Омар забрал его тело из могилы, увез в Стамбул и попросил хотя бы полгода не возвращаться в Карасар. К тому времени Хасан знал о правилах существования вампиров больше всех других най вместе взятых. Таких как он, тех, кого начали учить еще при жизни, были единицы, а таких наставников как у него не было и у этих единиц. Так что он знал и о том, что ратуны не просят, они приказывают, а най выполняют приказы. Но у них с Омаром сложилось иначе.
– Ты можешь поехать в Карасар, – сказал Омар, – можешь увидеть Хансияр. Но она горюет о тебе, а ты слишком сильно любишь ее, чтобы позволить горевать. Дай ей время смириться с твоей смертью.

Они думали, что полугода будет достаточно, что за шесть месяцев Хансияр примет потерю, и что забота свекрови поможет ей и помогут домашние хлопоты, воспитание детей, множество разных дел, отнимающих силы и не оставляющих времени на то, чтобы лелеять горе.
Недостаточно оказалось и шестидесяти лет. В ночь после похорон Хансияр Хасан вернулся в ее дом – в свой дом – в первый раз за годы, прошедшие с его собственных похорон. Сам не знал, зачем. Ничего не искал, ничего не ожидал найти, да и что ему могло быть нужно в этом доме, когда Хансияр там уже не было? Ему никогда никто не нужен был, кроме нее.  
В ее спальне, в изголовье узкой кровати, стоял ларец, резной, старинный, из благовонного дерева, украшенный серебром и бирюзой. Почти доверху заполненный письмами.
«Благородному Хасану, сыну Намика из Карасара, моему возлюбленному мужу…» – так начиналось каждое письмо. Хансияр писала ему. Это были письма на фронт, те, что он сохранял и привозил домой в передышках между войнами. Это были письма в Стамбул, где, когда закончились войны, Хасан бывал так же регулярно, как на фронтах, и где шла своя война, тихая, бескровная, но куда более опасная и грязная – война политиков. И это были письма… в никуда. Он умер, а Хансияр продолжала писать ему. Она видела его мертвым, сама обмыла тело, сама завернула в саван, но она по-прежнему писала ему письма.
Обо всем. О том, что было ее жизнью – о Намике и Сабахе, о домашних делах, о Намике-старшем и Ракшане-ханум, о внуках, о себе. О своей любви к нему.
Хансияр не верила, что он умер. Знала, но не верила. Или верила, что он не умер. Хотя, может быть, это одно и то же?
Разница между письмами, написанными до тысяча девятьсот тридцатого года и после него заключалась лишь в том, что на первые были ответы. Аллах свидетель, если бы Хасан знал, что Хансияр пишет ему, он отвечал бы ей даже из посмертия.
«Ты слишком сильно любишь ее, чтобы позволить горевать», – так сказал Омар.
Слишком старый, чтобы помнить, каково это – любить. Слишком старый, чтобы понимать, что невозможно любить слишком сильно.

К тому времени Омара не было на свете уже пятьдесят три года. Вампир, изменивший жизнь Хасана дважды – в тысяча девятьсот шестнадцатом году и в тысяча девятьсот тридцатом – в тридцать восьмом переломил его посмертие. Омару и Айшату, ученым, книжникам, самым мудрым людям из всех, кого довелось знать Хасану, не хватило мудрости понять, что не со всеми можно договориться. Они провели на Земле несколько столетий, но так и не поверили в то, что есть… существа, не люди, бешеные твари, понимающие только язык силы.  
Омар не признавал законов, на которых основывалось существование не-мертвых. Полагал их звериными, недостойными и греховными. Он думал, что если Аллах не отнимает у вампиров разум вместе с жизнью, значит, в Его воле, чтобы они оставались людьми и вели себя как люди.
О том, что между людьми тоже существует иерархия, установленная Аллахом, но не менее строгая, чем между вампирами, Омар, разумеется, знал, однако считал, что этой иерархии люди следуют добровольно. Вампиров же вынуждала к подчинению кровь.
Они были исключением из всех правил, Омар, его ратун Айшат, и давно покинувший мир ратун Айшата – тоже. У Хасана просто выбора не было, кроме как стать таким же. Не таким, как другие. Вот только не меньше, чем свое отличие от остальных вампиров он осознавал и то, насколько отличается от Омара и Айшата. Он был солдатом при жизни, остался им и после смерти, и никакие книги, никакие наставления не могли этого изменить. Его, наверное, не изменила бы даже связь на крови, подчиняющая най ратуну.
– Когда-нибудь ты поймешь, что любую задачу можно разрешить без применения силы, – говорил Омар, – на понимание этого нужно только время, а времени у нас достаточно.
В этом он ошибся. И духи не могли предсказать его судьбу, потому что у мертвых нет судьбы, она заканчивается вместе с жизнью.
В тридцать восьмом году Айшат и Омар отправились в Германию. Они думали объяснить тварям, которых сочли людьми, чем чревато принуждение духов к участию в человеческих войнах. Почему нельзя делать этого, даже если духи сами не против повоевать друг с другом и с людьми, и особенно – если против. Оба предполагали, что их могут не сразу услышать, не сразу понять. Оба на некоторое время превратились в учеников Хасана, знавшего Германию, не раз бывавшего там и при жизни, и после смерти. Оба верили, что рано или поздно их услышат и поймут.
Чтобы убедить их в обратном, нужно было быть таким же мудрым, как они, да вот беда, подобная мудрость подразумевала подобную же наивность. И пока Хасан оставался собой, воином, а не ученым, он не мог доказать Омару – и тем более Айшату – почему им нельзя иметь дело с нацистами. А стань он таким же, как двое его наставников, он и сам бы перестал понимать, что есть те, с кем нельзя разговаривать, можно только убивать. Перестал бы видеть мир настоящим.
Про убийства тогда не думал даже он. Все-таки, восемь лет в обществе самых мирных не-мертвых созданий на свете, мирных и вызывающих глубокое уважение, это немалый срок. Достаточный, для смягчения любого нрава.
Омар и Айшат были услышаны, увы, их услышали даже слишком хорошо. Люди, пытавшиеся овладеть неодолимой силой, безошибочно распознали в них представителей той самой силы. А кроме людей, там были вампиры, не-мертвые, так же одержимые жаждой власти, жаждой войны, как их живые соотечественники. Только куда более могущественные, чем живые. И куда менее уязвимые.
Хасан не стал думать, что нацистов непременно нужно убивать, даже когда они убили его ратуна. Ни тогда, ни потом ему не было дела до людей и идеалов, превративших людей в животных. Значение имели лишь пятнадцать нелюдей, полтора десятка мертвецов, покусившихся на кровь, которой не были достойны.  
Хасан не собирался мстить. Но кровь следовало вернуть. Она была слишком ценной, чтобы оставлять ее существам дурным и нечестивым.
И он вернул ее.
Это заняло восемь лет.  
К исходу срока, к тому времени, как был обескровлен и уничтожен последний из пятнадцати упырей, Хасан собрал отряд, в котором каждый боец умел больше, чем обычные смертные, сделал этих людей Слугами и заработал прозвище «Убийца Вампиров».
За эти восемь лет представления о возможностях и обязанностях посредника между духами и смертными необратимо изменились. Его представления и представления духов. Изменился весь мир и стремительно продолжал меняться, но Хасан никак не думал стать причиной даже части этих перемен. Он знал, чего хотел от него Омар – понимания, что любой вопрос, любое дело можно решить с помощью разума и доброй воли. Омар верил в это, и духи именно этого ожидали от посредников, и до смерти ратуна Хасан надеялся когда-нибудь обрести это понимание. Но Омар ошибся, а его най стал Убийцей Вампиров, командиром эффективной и смертоносной боевой группы, и за восемь лет окончательно убедился, что разум и добрая воля хороши лишь тогда, когда есть у обеих договаривающихся сторон.
А это, как оказалось, большая редкость.
Духи все чаще стали обращаться к Хасану за помощью в делах, от которых Омар отказался бы, о которых Айшат даже не захотел бы слышать. Дела эти касались не только взаимодействия духов и людей, они касались взаимодействия между духами. Им, могущественным и волшебным, оказывается, нужны были посредники для того, чтобы договариваться между собой. А еще им нужны были наемники.  
И так или иначе, их дела требовали решения.
Тогда, в сорок шестом году, в Лондоне, и была создана «Турецкая крепость», место, где любая волшебная тварь могла найти временное убежище и попросить о помощи.
Хасан научился называть духов феями, научился ладить с другими вампирами, научился быть европейцем, а не османом. Не только османом.
Он так и не научился понимать, что о Хансияр и детях нужно думать, как о чужих людях, о ком-то, постороннем, нуждающемся в заботе. Однако в Турцию больше не возвращался.
Одним из условий его сотрудничества с духами было предоставление всей информации о жизни Хансияр и мальчиков, и духи исправно выполняли свою часть сделки. Не видеть жену было… тяжело. Хасан тосковал по ней, он тосковал по своей Хансияр уже шестнадцать лет. Однако видеть ее, быть рядом с ней, не имея возможности дать знать о себе – это было еще хуже. Гораздо хуже. Он не мог сравнить, пока не уехал надолго. А уехав, уже не смог вернуться.
Возвращаться было ни к чему.
И не к кому.
Омар когда-то говорил и об этом, но, как и во всем, что касалось Хансияр, Хасан не верил ему.

Письма Хансияр он увез с собой. В Англию, давно ставшую домом. Даже без предупреждений Омара понимал, что не стоит этого делать, понимал, что не нужно эти письма читать. Незачем. Разве он и так не знал о жизни Хансияр и сыновей все, что только можно знать о тех, кого любишь, кого не оставляешь без внимания и защиты?
Разве он не привык к одиночеству? Никто не нужен был ему, кроме Хансияр, но ведь за шестьдесят лет он смирился с тем, что она недостижима. Шесть десятилетий. Целая жизнь. Если знаешь, что у тех, кого любишь, у той, кого любишь, все хорошо, одиночество не так уж страшно. Он смотрел на любимую женщину со стороны, издалека, знал о ее жизни из чужих докладов и верил, действительно, верил, что этого достаточно. По-другому было нельзя.
Письма Хансияр стали возможностью прикоснуться к ней, дотянуться из своего посмертия в ее небытие. Поздно. Бессмысленно. Но раньше это было недопустимо. А что до смысла…
Нельзя было читать ее письма.
Хасан не представлял, насколько далек от семьи, насколько далек от Хансияр, пока не прочел их. И лучше бы он не представлял этого и дальше. Оставался со своей иллюзией близости, со своей возможностью незамеченным вмешиваться в жизнь семьи, когда требовалась помощь, с невозможностью дать знать о себе. Он вмешивался. В шестидесятом году. В безумные семидесятые, когда Турцию трясло в лихорадке внутренних войн. В сентябре восьмидесятого, когда Сабах принял участие в перевороте Эврена. Вмешивался всегда, когда его близким грозила опасность, нужна была помощь. Но вмешательство не означало присутствия. Его не было в их жизни уже много лет. А Хасан понял это, лишь прочитав адресованные ему, так никуда и не отправленные письма.
Хансияр писала своему современнику. Если б она обращалась к нему такому, каким помнила, понимание своей отчужденности, возможно, не было бы таким острым. Этого понимания могло вообще не случиться. Но Хансияр писала тому, кто был рядом с ней все прошедшие десятилетия, тому, кем Хасан не смог бы стать, даже если б не принял афат. Он умер бы в тридцатом, и письма Хансияр никогда не нашли бы его.  
Они менялись. Его мальчики, его любимая, вся их жизнь. Мир менялся. Хасан – нет. Все новое в мире людей было чуждо ему, а в мире духов – фей – обходились без новшеств. Он остался в конце тридцатых годов, в начале сороковых, навсегда остался в том мире, где вел охоту на мертвецов, убивших его ратуна. А Хансияр и сыновья ушли в свой мир, настоящий, реальный. В котором не было места не только живым мертвецам – об этом-то нечего и говорить – в котором не было места прошлому, иначе как в воспоминаниях.

*  *  *
О смерти Намика Хасан узнал раньше, чем семья его старшего сына. Получил известие через несколько мгновений после того, как тот умер.
Инсульт… В девяносто лет можно умереть от чего угодно, только вот Хасан никак не мог уложить в голове, что его мальчик давно стал глубоким стариком, старше, чем был Омар, когда получил афат. Намик до последних дней продолжал работать. Старческие немощи не затронули его разума, только тело, и он, наверное, с годами становился только умнее.
Математик. Как Арни…
Понимание того, что вместо сына – древнего старика, мудрого и бесконечно далекого – куда проще представить собственного Слугу, вечно молодого и почти бессмертного, было так же плохо, как невозможность побывать на похоронах.
Мусульмане хоронят мертвых до заката.
И все же Хасан улетел в Стамбул.  
Занозу он предупредил. Нашел ему занятие в «Крепости», чтобы мальчик, верный привычке сопровождать его везде и всюду, не увязался следом. Пообещал вернуться уже через ночь. Зачем летит не сказал… он сам не знал, зачем. Это было то же самое, что забрать письма Хансияр. То же самое, что прочесть их. То, чего делать нельзя, но нельзя не сделать.  

В последние десятилетия до городов Турции добралась христианская манера делать последние пристанища такими большими, будто в них предстояло жить, а не покоиться, и такими помпезными, будто мертвые могли хвалиться друг перед другом. Намика похоронили не так. Лишь белый камень в изголовье и короткая надпись «Намик Карасар».  
Намик не был верующим, и он, и Сабах выросли атеистами, поэтому обратную сторону камня не украшали аяты Корана. Наверное, так и надо – если человек не верил в Аллаха при жизни ни к чему навязывать ему веру после смерти.
В могиле под камнем покоился старик, которого Хасан не знал. Ученый, атеист, турок, выросший во времена Кемаля, никогда не считавший себя османом. Он взял себе фамилию Карасар, потому что еще в незапамятные времена название города стало их семейным прозвищем, и больше с Хасаном его не связывало ничего.
И Сабаха – тоже.
Ничего.
Только прозвище, ставшее фамилией в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Четыре года спустя после смерти Хасана.

Он улетел из Стамбула еще до полуночи. И той же ночью, в ту же полночь, самолет приземлился в Калифорнии. На аэродроме с единственной взлетной полосой, прячущемся в каньоне рядом с виллой.
Дома было пусто.
Заноза ждал его возвращения только следующей ночью, а на эту у мальчика были свои планы.
Четверо Слуг из ночной вахты, Франсуа, вомбаты в своем вольере в парке – многовато живых для того, чтобы дом показался пустым в отсутствие одного-единственного мертвеца. И все же дома было пусто. Хасан не стал там задерживаться, взял машину и поехал в город.
Охотиться.
Он не был голоден, не с чего вампиру проголодаться, если он не впадал в спячку и не тратил кровь на дайны, но ночь затянулась, и в этой слишком долгой ночи оказалось слишком много мыслей. Верных, но неправильных. Таких, без которых лучше было бы обойтись, и от которых уже не избавиться. Оставаться с этими мыслями в огромном пустом доме – все равно, что остаться в Стамбуле у могилы сына. Стоило ли возвращаться, чтобы задуматься еще и о том, почему дом кажется пустым?
Заноза выбрал бы охотничью зону и промчался через город на бешеной скорости, ни на что не отвлекаясь, не дав ни себе, ни Хасану возможности передумать. Решено, так решено. Хасан не выбирал. И не спешил. Поехал наугад, чтобы остановиться в первом приглянувшемся месте. Стоило ли говорить о том, что это место не должно было походить на те, что выбирал Заноза?
Чего определенно не стоило делать, так это думать о разных предпочтениях и разных мирах. Мир давно ушедших сороковых не имел общих границ с миром современным. Это не разные эпохи, это разные вселенные.
Долгая выдалась ночь. Много дольше, чем нужно.

Его охотничья территория – места вне времени, с раз и навсегда установленными правилами поведения. Его добыча – женщины, воспитанные в традициях, не менявшихся уже больше столетия. Все это было иллюзией. Поведение, воспитание, традиции – лишь тонкий слой косметики. Люди стали другими, изменились вместе с миром.
Заноза наслаждался этим, ловил перемены раньше, чем они наступали, чуял загодя и мчался навстречу. Он хватался за все новое так, словно оно через минуту должно исчезнуть. Считал себя не настоящим, а реальность – податливой, как гончарная глина, и творил, что хотел. Хасану реальность казалась незыблемой, существующей по правилам, которые достаточно один раз понять, чтобы… делать то, что сочтешь нужным.
Велика ли разница между тем, чтоб творить, что захочешь и делать то, что считаешь нужным?
Огромна.
Понимание этой разницы тоже пришло нынче ночью. Понимание, что схожие выводы построены на взаимоисключающих основаниях. Хасан мог влиять на реальность, мог менять ее и делал это, не сомневаясь ни в своем праве, ни в своей силе, но, оказывается, не мог ее увидеть.
Он не видел мир настоящим.  
Был ли он, вообще?
С такими мыслями и правда можно спятить и вообразить себя несуществующим, как воображает Заноза. Но дело, конечно, не в этом. Не в иллюзорности собственного существования. Дело в том, что невидимый мир стал видимым на несколько часов, и оказался полностью чужим и чуждым. Нужно подождать, просто подождать, привыкнуть к новому знанию, понять и принять его. И существовать дальше, помня, что ничего не изменилось, кроме мира. А тот изменился давным-давно. Задолго до смерти Хансияр.

Вспышки света, грохот и рев, сравнимые со звуком самолетных двигателей, отвлекли внимание от дороги. На площадке перед пустующими складами стояли вперемешку три внедорожника, спортивная машина, пять байков и видавший виды фургон. Орала музыка – то, что Заноза назвал бы музыкой. В такт душераздирающим звукам полыхали цветные огни. Рвано дергались, мечась между светом и тенями, человеческие фигуры.
Хасан остановил машину и присмотрелся к происходящему. Вампирский молодняк, то ли стая, то ли просто случайная компания, собралась повеселиться. Захватили с собой живых, тем и невдомек, что они на этом празднике не гости, а закуска. Здесь не найти чистой крови, каждый из мертвых и живых уже пропитан алкоголем и какой-нибудь наркотой, по сравнению с которой старый добрый гашиш сойдет за детское лекарство от кашля.
Заноза любит такие… компании. Правда, предпочитает более многолюдные. Чтобы был выбор еды. И чтобы было с кем подраться, если захочется. Десяток молодых вампиров – не соперники в драке. А десяток живых – недостаточный выбор блюд.
От «музыки» сводило, кажется, даже кости черепа. Выносить вой и рев было невозможно, они стояли стеной, делили реальность на слои цветного света, а, может, это наслаивались друг на друга усталость от долгой ночи и мысли, которых не должно быть. Не стоило здесь останавливаться, этой ночью, наверное, вообще нигде нельзя останавливаться. И Хасан уже собирался уехать, когда увидел мелькнувшую в чересполосице света и тьмы белую голову.
Слишком долгая ночь, слишком громкая музыка, слишком далекая реальность.
Он словно потерялся в какой-то из вспышек света, перестал ощущать себя в пронизывающем грохоте. Так теряли его из вида вампиры, которых он приходил убивать. Взмах сабли, сносящий голову с плеч, приходил из пустоты, а последний удар, пробивающий сердце в обезглавленном теле, отправлял в населенную кошмарами тьму.
Обитателем этой тьмы Хасан ощутил себя, когда увидел – близко – изумленный и испуганный взгляд карих глаз. Вампир с безжалостно выбеленными волосами вытаращился на него, открыв рот.
– Чувак… э… чувак… ты кто? Ты что?
«Что», а не «кто». Так говорил о вампирах Омар. И был прав.
«Что», а не «кто».
Белая голова, черный плащ, тяжелые, подбитые металлом ботинки. Под рукавами плаща не звенели браслеты, и ростом этот упырь почти не уступал Хасану, был выше Занозы на полголовы и тяжелее на добрые десять фунтов. Но этот жалкий ублюдок пах металлом и порохом, и оружейной смазкой. И запах был настоящим. Ничего больше не было настоящим, кроме этого запаха.
Не говоря ни слова, Хасан за волосы дернул его голову назад, впился клыками в открывшееся горло. Чтобы через мгновение отшвырнуть парня от себя, морщась от вкуса чужой крови.
Не настоящая. Даже кровь. Разве это возможно, чтобы кровь была не настоящей? Что же тогда реально?  
Ошеломленный «поцелуем» упырь скорчился на асфальте, медленно приходя в себя. Хасан, ошеломленный не меньше, нашел в кармане телефон, нажал кнопку – ту, которую нужно было нажимать, чтобы позвонить Занозе. Тот ответил сразу – в любой реальности он всегда сразу отвечал на звонок.
– Хай! Как ты там?
– Ты мне нужен, – сказал Хасан, сам себя не слыша за смешавшимися в густой кисель звуками и цветными сполохами.
– Я сейчас буду. Десять секунд, Хасан. Никуда не уходи.  
Он и не собирался.
Остальные вампиры поняли, что происходит нечто странное. Они даже не представляли насколько происходящее странно, насколько необъяснимо и нереально. Но им и не нужно было. Эти раздраконенные кровью и музыкой волчата увидели чужака, чужака, который напал на одного из них.
Десяток – слишком мало, чтобы подраться. И ни один из них не сделал ничего, заслуживающего смерти. Бесполезные, юные, наглые. С ненастоящей кровью…
Они не медлили, не присматривались, не пытались выяснить, с кем связались. Просто набросились сразу со всех сторон. И разлетелись как кегли, раньше, чем Хасан успел прикоснуться хотя бы к одному.
– Какого?.. – Заноза удивленно огляделся, удерживая за ошейник рвущегося и рычащего Мухтара, – десяток молодняка, Хасан… – он взглянул внимательнее, и голос изменился: – что-то случилось. Здесь или в Турции? С тобой точно не все хорошо.
Случилось. Не здесь и не в Турции. Случилось уже давно и… было всегда.
Музыка смолкла. Вампиры сбились полукругом, не рискуя подходить, не рискуя даже сомкнуть кольцо. Белоголовый тронул себя за шею. Воззрился на Занозу. На Хасана. Помотал головой:
– Мля… Белый Пес.
– Турок! – выдохнул кто-то так же ошеломленно.
– Метка, – произнес Заноза почти неслышно. – На нем твоя метка.
Он снова взглянул на Хасана. Пистолеты, в один миг появившиеся в его руках, взорвались грохотом выстрелов, и на месте белоголового взвихрилась серая, просвеченная цветными вспышками пыль.
– Если пойдут слухи, – Заноза не спешил убрать оружие, медленно обводя взглядом застывших вампиров, – хоть одно слово… вы все сдохнете. Это понятно?
Это было понятно. Об этом знал каждый мертвец в Алаатире, а, может – каждый мертвец на Западном побережье. Иногда об этом требовалось напоминать, но здесь и сейчас можно было обойтись и без напоминаний. Мальчики и девочки, пятящиеся к своим машинам и байкам, никому и никогда не расскажут о том, что видели. Забудут обо всем. Кроме медленно оседающих на асфальт, подсвеченных огнями пылинок.
Площадка перед складами очистилась от мертвых и живых меньше чем за минуту.
– Что тут было? – Заноза тронул Хасана за запястье, помедлил мгновение и взял его руку в свою. – Что с тобой?  
Эмпатия иногда превращалась в телепатию, это Хасан знал, и она точно превращалась в телепатию – вот так.
Пальцы Занозы чуть сжались.
– Дело не в метке. Ты хотел увидеть его душу. Или… нет, не его.  
Хасан хмыкнул.
– Технически – его.
– А фактически, – Заноза улыбнулся, – если тебе это нужно, я здесь. Да и если не нужно – тоже. Последнее даже чаще.
– С этим трудно спорить.
– Меня достаточно.
– Порой больше, чем надо.
– Я буду всегда.
– Не сомневаюсь.
– Поедем домой? И ты мне расскажешь, что случилось в Стамбуле, ок?
– Расскажу.  
Мир давно ушедших сороковых не имел общих границ с миром современным. Это не разные эпохи, это разные вселенные. Но Заноза не принадлежал ни к одному из этих миров, приходил и уходил в любую эпоху, в любую вселенную. Пятнадцать лет назад он пришел и остался. Не самая плохая замена реальности.
Положа руку на сердце, реальность, открывшаяся Хасану этой слишком долгой ночью стала бы не лучшей заменой Занозы. Пусть она останется живым. Мертвым в ней места нет. Мертвым оно и не нужно.