Тресса.Ру

Собачья жизнь

Гордость и предубеждения
или
Собачья жизнь

Серый матерый волк повел носом, принюхиваясь. На поляне кто-то был. Ветер принес чужие запахи. Сладковатый аромат жасмина, свежей выпечки и новой хорошо выделанной кожи. Подкравшись к краю, где кусты росли особенно густо, хищник, припав на брюхо, пополз вперед, стараясь рассмотреть нежданного визитера.
Гостья обнаружилась на пеньке возле поленницы. Девушка в просторных полотняных штанах и такой же рубахе преспокойно сидела на солнышке, шевелила пальцами босых ног и ела пирожки, вытаскивая их по одному из плетеной корзинки. Рядом с пеньком стояли сапоги. Волк хмыкнул, оценив размер обуви. Сапоги принадлежали явно не хрупкой красавице.
Черт-те что, а не бедная заблудившаяся жертва матерого оборотня.
Волк, полежав еще пару минут, все-таки принял решение выйти на поляну.
– Ну здравствуй, красна девица, – он припал на передние лапы и вильнул хвостом.
– Ну, и тебе привет, серый молодец, – девушка, перебросив за спину тяжелую русую косу, потянулась за еще одним пирожком.
– Я злой волк. Я тебя съем! – зверь щелкнул зубами, демонстрируя, какой он злой и опасный.
– Ох уж эти мне ваши кобелиные игры с уклоном в эротику, – красна девица запустила в волка пирожком и улыбнулась.
Пирожок волк поймал на лету, прожевал вдумчиво и выплюнул:
– С капустой. Квашеной, – он улегся на травке и недовольно засопел.
– А ты думал, селяне тебе с парной телятиной налепят пирожков? – девушка спрыгнула с пенька и, подойдя, присела рядом с волком. Потрепала его по серым ушам, а потом, наклонившись, поцеловала в мокрый черный нос. – Ну привет, Серый. Я соскучилась.
Волк покосился на сапоги.
– И я тоже, Синна. А Хастазар где?
Синна-Хастазар-Зар похлопала ладонью по груди:
– Все свое ношу с собой.
Серый волк, которого звали Вардом или, проще, Серым, тяжело вздохнул. Для него Хастазар и Синна были двумя разными людьми, точнее, шефанго. Кое-как он смирился с тем, что его дама сердца превращается в громадного и весьма злого на язык мужика, но поверить в то, что это она и есть, Серый так и не смог. Поэтому, когда появлялся Хастазар, волк чувствовал себя неуютно. Лет пять назад он даже к магу ходил с просьбой разделить Синну и Зара. Где это видано, чтобы одно тело делили мужчина и женщина! Маг оборотня высмеял и, как мог, постарался объяснить природу шефанго, но Серый упорствовал, тая надежду, что однажды удастся избавиться от Хастазара и спокойно жить с Синной, не рискуя утром проснуться в объятиях мужчины. К слову сказать, с мужчиной, то есть с Хастазаром, Серый не просыпался ни разу, но ведь это ничего не значит: а вдруг он решит появиться в самый неподходящий момент, и Синна не сможет его контролировать? А вдруг он навсегда решит занять тело?
А пахло от Синны вкусно... Да и, на взгляд Серого, Синна, стройная, высокая, с тонкими чертами лица, огромными серыми глазами, пусть и обладала внушительным набором клыков и когтей, была намного привлекательнее, чем любая человеческая женщина. Он потянулся облизнуть ей лицо, но девушка ловко уклонилась.
– Нежности потом. Сначала работа. Догадываешься, зачем я здесь?
– Представления не имею, – проворчал Серый. Поворот разговора ему не понравился. Работа Хастазара заключалась в том, чтобы уничтожать опасную нечисть. К которой сам Серый причислять себя отказывался, но вполне допускал, что у окрестных селян на сей счет может быть иное мнение.
– Обнаглел ты вконец, – вздохнула Синна, привлекая к себе тяжелую лобастую голову и укладывая ее себе на колени. – Ты чего творишь, а?
Серый молча дернул ухом.
– Обиделся? Это мне обижаться надо, между прочим. Ни рожи, ни кожи, дура дурой, тощая, как доска!
Серый прикрыл глаза, позволяя почесывать себе холку.
– Кто?
– Старостина дочка. Что ты в ней нашел только?
– Ничего.
– А обрюхатил ее на кой?
Волк приоткрыл один глаз.
– Ты ревнуешь? – с надеждой отозвался он.
Рука Синны замерла в воздухе.
– Так это что... правда ты?! Серый, ну ты не идиот, а?! Все оборотни как оборотни, где живут, там не гадят, а ты что?! Ладно бы резал себе овец потихоньку – нет, девок брюхатить взялся! И не сиротинку какую-нибудь, вдовью дочку, а самую богатую выбрал! А если бы этим идиотам не я попался, а другой охотник?! Словил бы серебряный болт в задницу, мигом бы прочувствовал, что почем!
Волк, словно подброшенный пружиной, отлетел от девушки на несколько шагов, вздыбил шерсть на загривке и оскалился:
– Пр-р-рекрати!
– Порычи еще на меня тут, порычи! – Синна треснула его по голове опустевшей корзинкой. – Ну что ты так взбеленился? Я не нарочно, я просто забыла, что ты этого не любишь. Хотя это глупо. Все, успокойся... Давай поговорим серьезно.
Вздыбленная шерсть постепенно опускалась. Серый подозрительно глянул на Синну снизу вверх, потом сел на хвост и вздохнул. Он как-то пытался объяснить ей, что в «некоторые моменты», например, когда тебя нежно ласкают девичьи руки, думать (и слышать) о том, что эта девушка – мужик, особенно неприятно; даже сравнения приводил, но все без толку. Синна, кажется, искренне не поняла, что может быть плохого в «вот ложишься ты с девчонкой... гладишь ее, ласкаешь... а потом бац – яйца нащупал!». Хастазар (Серый предпочитал думать о нем как о брате Сины), которому он как-то по пьяному делу на это пожаловался, тоже волка не понял. Шефанго, что с них взять?
– И никого я не брюхатил, – проворчал он недовольно. – Сама идиотка. Как будто не знаешь, что у нас с людьми общего потомства быть не может!
– Но ты с ней спал!
– Ну... спал, – вынужден был признать Серый. – Только я, что ли? Если старосте так нужен зять, то пускай поищет в другом месте. В кузнице, например. Хвост готов дать на отсечение, что младенец будет рыжим.
– Старосте нужна твоя шкура, – Синна шагнула ближе, наклонилась и запустила пятерню в густую мохнатую шерсть. – И мне, пожалуй, тоже. Драться будем?
– С тобой? – волк смерил ее грустным взглядом и мотнул головой, высвобождаясь из ее хватки. – Да ну тебя...
Он демонстративно повернулся к ней задом и снова уселся на хвост. Синна злилась – Серый чувствовал это шкурой. И втайне злорадствовал.
– Я тебя сейчас вправду прибью, – в голосе девушки зазвучали металлические нотки. – Прекрати немедленно!
– Что же ты медлишь? – проникновенно, с горечью в голосе произнес волк. – Так было предначертано свыше. Я зверь, ты – охотница. Нам не быть вместе. Наша любовь была обречена с самого начала... И я прошу тебя об одном: постарайся сделать все быстро. Во имя... во имя того, что было когда-то между нами.
– Тьфу, клоун. Ну, сам виноват.

читать дальше Собачья жизнь

Тайны старого замка

Старый замок Даммерштайн, стоящий на окраине Берлина, имел дурную славу. Настолько дурную, что близко к нему экскурсоводы с тургруппами старались не подходить. Вечно что-нибудь случалось. То экскурсанты ломали ноги, то руки, то проваливались в давно заброшенные, скрытые травой колодцы. Один раз целая группа потерялась в самом замке, и их не могли найти сутки. А ведь замок обыскивали от чердака и до подвалов – и ничего; уже собирались ставить в известность спасательные службы — шутка ли, несколько человек пропали без вести! – а потом, ближе к полудню следующего дня, пятеро туристов вышли из ворот как ни в чем не бывало. Они были уверены, что гуляли по замку не долее пары часов, и их наручные часы, телефоны и даже цифровые фотоаппараты показывали вчерашнюю дату. Правда, сенсацией тогда эта новость так и не стала. Редактор новостного канала сказал, что это просто пиар-ход владельца. Замок старый, деньги на его ремонт и содержание уходят огромные, нужно же как-то зарабатывать, вот владелец и нанял актеров, чтобы легковерные люди, падкие на всякий эзотерический бред, ехали, платили денежки и получали массу впечатлений от того, чего не существует в природе. Репортаж в эфир не пошел, хотя Гюнтеру Ланге, репортеру-неудачнику, чутье подсказывало, что в недрах этого старого готического замка кроется какая-то тайна, ревниво оберегаемая владельцем.
Еще до того, как получить отказ, Гюнтер собрал информацию не только о самом замке, но и о его владельце, бизнесмене Невилле Драхене. Человеком тот оказался приятным и в высшей степени респектабельным. Ведет дела не только в Европе, но и в Америке, женат на американке, детей не имеет. В Даммерштайн наведывается не часто, не более двух раз в год, да и живет там недолго, в основном предпочитая другие свои поместья. В деньгах, судя по всему, не нуждается, так что покупать актеров ему вроде никакого смысла нет. А это значит, что в замке действительно что-то не чисто.
Помучившись разного рода догадками, Гюнтер решил все проверить сам. В редакцию он не обращался, зачем? Там, скорее всего, засмеют и посоветуют не соваться в чужие дела. А то и вовсе запретят близко подходить к Даммерштайну – не дай бог, что случится, канал потом не расплатится за горе-репортера. Нет уж, он сам пойдет, найдет, все заснимет и с гордостью ткнет в сенсационный материал редактора.
Три часа, пока он ехал на электричке из города в пригород, Гюнтер мечтал. Мечты были сладкими, а сам Гюнтер в них выглядел героем. Вот он проникает в замок, находит там... ну что там можно найти? Не призраков же, в самом деле? Может быть, подпольную нарколабораторию, или склад химического оружия, или даже, рабов, заключенных в мрачных каменных подвалах старинного замка. Да, рабов, нелегалов с Ближнего Востока, которых продает в богатые дома или подпольные бордели этот «честный» бизнесмен Невилл Драхен. На легальном бизнесе (в этом Гюнтер был уверен) не заработаешь столько денег, чтобы содержать замки, поместья и огромный штат слуг. Гюнтер так размечтался, что чуть было не проехал свою станцию. А, выйдя наконец на платформу, понял, что на дворе уже глубокая ночь. До замка пришлось идти пешком по дороге, темной, мрачной дороге, где не горело ни единого фонаря.
Подходя к воротам, Гюнтер ощутил непроизвольную дрожь от внезапно накатившей волны ужаса. Замок выглядел... Да плохо он выглядел. Ни одного освещенного окна, тишина, калитка, врезанная в массивные ворота, приоткрыта, словно приглашая зайти заблудившегося путника, а главное – всю дорогу от самой станции Гюнтер чувствовал на себе чужой взгляд. Нехороший, изучающий, взгляд, и от этого ощущения не избавиться было никак.
Поежившись, Гюнтер подбодрил себя глотком из фляжки. Дешевый виски обжег горло и огненным комом упал в желудок. Стало немного легче. Включив камеру, Гюнтер храбро вступил на чужую территорию. Во дворе, впрочем, как и в близлежащих пристройках, никого не оказалось. Конюшни тоже были пусты. Если бы Гюнтер точно не знал, что владелец покинул свой дом вчера вечером, он бы решил, что в замке уже пару десятилетий никто не живет. Уныние, запустение, клочья паутины на стенах, разбросанный где попало проржавевший садовый инвентарь. От этого места мурашки бегут, и волей-неволей начинаешь думать уже не о подпольных лабораториях и американской мафии, проникшей в старушку Европу, а о призраках и монстрах.
Гюнтер походил по двору еще минут десять, старательно снимая открывшуюся картину, а потом, подбодрив себя, все-таки двинулся ко входу для прислуги.
Удача ему благоволила. А может, это была не удача, а чья-то злая воля, трудно сказать. Беспрепятственно проникнув в дом, репортер начал аккуратно пробираться по коридорам. Темно, но глаза быстро привыкли, и вот уже в свете холодной луны, мелькающей в огромных окнах, он стал видеть не просто смутные тени, а великолепные интерьеры. Старинную мебель, картины, гобелены, стойки с доспехами или оружием. Режим ночного видения не подвел, и камера фиксировала все то же, что видел сам репортер
Камера была бесстрастна, а вот человек, который держал ее в руках, изрядно нервничал. Руки тряслись, и картинка постоянно прыгала. За кадром слышно было как у оператора стучат зубы, выбивая мелкую дробь. Как он тяжело дышит, стараясь совладать с часто бьющимся сердцем. А потом камера зафиксировала яркую вспышку света и крик, полный мучительной боли или такого же мучительного наслаждения, и отключилась.

Гюнтера Ланге нашел утром приходящий садовник. Тот наотрез отказался покидать сарай для садового инструмента, забившись в угол и обняв наскоро связанный из двух палок крест. Уговоры не помогли, так что вытаскивать горе-репортера пришлось полицейским. Они же отвезли его в больницу, где Гюнтеру пришлось провести несколько недель, лечась от последствий сильнейшего нервного шока.
Что произошло в ту ночь в замке Даммерштайн, ни садовник, ни полиция, ни местные обыватели так и не узнают. Свою тайну репортер-неудачник доверит только священнику. Придет пару месяцев спустя на исповедь и расскажет о сатанинских происках. Гюнтер Ланге, в свои тридцать два выглядящий как глубокий старик с трясущимися руками, седой, как лунь, будет, приникнув к решетке в исповедальне, жарким шепотом рассказывать, вспоминая все новые и новые подробности той страшной ночи. Он расскажет, что видел, как в одном из залов замка в окружении зеркал танцуют нечистые. Видел, как льется рекой серебряная – не алая! – кровь. Видел дикую оргию, где монстры пили, ели и веселились. Слышал крики тех, из кого выпивали жизнь, используя будто причудливые кубки с вином. Но на лицах жертв не было гримас ужаса или боли, их тела жаждали этих грешных поцелуев, они сами льнули к убийцам, позволяя творить над собой неугодное богу. Он видел и хозяина, того, кого люди считают бизнесменом. Считают человеком. Того, кто не может быть одной крови с ним, с Гюнтером – да и с любым, даже самым ужасным преступником человеческого рода, тоже не может. Нелюдь, чудовище, кровавый монстр, получающий удовольствие от того, как его слуги празднуют полную луну.
Гюнтер расскажет, что ему удалось выскользнуть из замка практически чудом. Как-то – он точно не помнит, как – он добрался до сарая в надежде спрятаться там, переждать, и потом сидел, забившись в угол, и молился, молился, чтобы ему было даровано дожить хотя бы до рассвета, и бог услышал его молитвы и спас его.
Но самого главного Гюнтер все же не расскажет. Не сможет заставить себя признаться, что в ту ночь, забившись за портьеру, он не мог отвести взгляда от хозяина замка. Смотрел, ловил в зеркалах его насмешливый темный взгляд и желал, мучительно желал оказаться на месте любой из жертв. Стыдное, жуткое, неправильное желание. То, чего не может быть. Гюнтер не расскажет и про то, что каждую ночь теперь ему снятся сны, в которых он сам идет к хозяину замка, разрывая ворот рубашки, и подставляет шею под клыки. Гюнтер не признается в том, что сходит с ума. Проще ведь рассказать о ненависти, чем о любви, правда?

Гюнтер уволится из редакции, поселится рядом с замком, и очень быстро прослывет городским сумасшедшим, помешанным на паранормальных явлениях, демонах и призраках. С хозяином замка он так и не встретится, хотя пытаться будет неоднократно. Невилл Драхен, по слухам, покинет Европу и прочно обоснуется в Америке. А год спустя Гюнтер Ланге и вовсе пропадет куда-то. Искать его не станут и очень быстро забудут и его, и странную историю произошедшую в замке Даммерштайн.

Последний автобус

– Расскажешь еще что-нибудь? Только стр-р-р-рашное!
– Почему именно страшное?
– Ну, настроение такое. Попугаться, только по-настоящему... у тебя есть такая история?
– Нет, по-настоящему страшной нет. Разве что история про автобус...
– Только чтобы конец был обязательно хорошим! Ладно?
Альберт смотрит, как Маришка ворошит угли еще не прогоревшего костра длинной палкой и жмурится от удовольствия, когда искры разлетаются цветными бабочками, порхают над вспыхивающими язычками синего пламени, – смотрит и думает, что такое настроение нет смысла портить страшилками.
А ей кажется, что лучшего уже и пожелать нельзя, ну разве что еще одну историю перед сном, потому что – ночь, и небо глубокое, черное, с подмигивающими крапинками, и непонятно, чего больше – бархатной темноты или соляных кристаллов звезд. Они вдвоем, и никто не мешает и не комментирует, а румянец, то и дело заливающий щеки, при взгляде на собеседника не видно – потому что темно.
– Ладно, уговорила.
Альберт отложит ноутбук, вздохнет и начнет рассказывать, постепенно погружаясь в воспоминания.

Ноябрь – отвратительный месяц: еще не зима, но уже и не осень. Промозгло, сыро, мертво, а ночи такие темные, что руку, вытянутую перед собой, разглядеть невозможно. А бывают ночи, когда налетает порывами ветер, сдирает оставшиеся листья с деревьев, гудит пронзительно в проводах, забирается под одежду ледяными пальцами. Ну и, конечно, именно одну из таких ночей старший братец выбрал для охоты на очередного монстра. Правда, им пришлось разделиться, и Альберт занял позицию возле дороги, а Артур засел в ближайших кустах. Но даже то, что доставшееся Альберту место в сравнении с артуровым было почти комфортным, ворчать не мешало.
– Нормальные люди сидят дома и смотрят по телевизору очередной сериал, а не изображают одинокого, всеми покинутого юношу, торча под дождем в ожидании мифического чудовища! – Альберт, ежась под порывами ветра, с тоской вглядывался в освещенную редкими фонарями дорогу. Пошел уже третий час ожидания, последний автобус – нормальный автобус – ушел час назад.
Кажется, водителя озадачило нежелание явно замерзшего парня покинуть свой скорбный насест и побыстрее очутиться в тепле. Автобус еще минут пять стоял, словно в нерешительности. Водитель даже поманил Альберта, но тот в ответ лишь мотнул головой, отказываясь ехать. Сейчас он об этом уже сожалел. Неизвестно, появится ли чудовище, а вот в том, что завтра непременно появятся первые признаки простуды, Альберт даже не сомневался.
– Да ладно тебе. Не так уж и холодно, – кусты зашевелились – Артур, видимо, устраивался поудобнее, что не так-то просто для человека его пропорций, вынужденного сидеть, скорчившись в три погибели. Альберт почувствовал что-то вроде угрызений совести.
Однако, несмотря на все дурные предчувствия и брюзжание Альберта, он все-таки появился. Сначала один за одним стали гаснуть уличные фонари, потом вдруг яростно ливанул дождь, до того моросивший размеренно и уныло, а под порывами ветра остановка, дорога и деревья в считаные минуты обледенели. Все как и рассказывал Артуру тот парень...
Он медленно катил по пустой дороге – желтый с красной полосой, самый обычный на вид рейсовый автобус. Даже номер был простым, таких автобусов по этому маршруту в день проезжает с полсотни, не меньше. Никаких тебе рогов на переднем бампере или огнедышащей пасти вместо двери. Водитель, пожилой дядька с уставшими глазами, в синей форменной кепке, кивнул из кабины, открывая двери, и Альберт поднялся с лавки, шагнув в пахнущее бензином и кожзамом тепло салона.
Сознание словно разделилось на две половинки. Первая кричала, нет, орала благим матом, требуя немедленно снять ногу с подножки и убираться ко всем чертям. Вторая недоумевала – да чего это я, ну не повезло сегодня с охотой, зато до дома с комфортом доеду, не торчать же здесь всю ночь в ожидании не пойми чего. Ведь это последний автобус, если на нем не уехать, придется тащиться пешком...
На секунду он замешкался, пытаясь преодолеть это внезапное раздвоение, так и завис около двери, не войдя внутрь, и, наверное, именно это его и спасло.
В себя Альберта привела знакомая вспышка – свет Миротворца – и гневный взгляд брата. Альберт даже успел всем нутром прочувствовать подзатыльник, который тот еще не отвесил, но явно собирался. А потом закрутилось. Морок спал и маг, наконец увидел...
...ржавый, покрытый потеками грязи и крови остов с запыленными окнами, к которым жались белые лица-маски. Увидел тонкие пальцы, обтянутые сухой кожей, царапающие стекла; увидел разинутые в немом крике рты. Боги, их там было столько, что казалось, будто все нутро автобуса состоит из сплетенных, искореженных адской мукой тел. Они страдали, зная, кем стали, они были в сознании, каждый из них помнил свое прошлое, свое имя, свой дом и родных – и все же каждый из них был переполнен ненавистью к тем, кто живет в реальном мире, куда им не вернуться... Монстром оказался не автобус, а люди, обычные, живые люди, возненавидевшие себе подобных.
Фейри, затеявшему эту шутку, даже делать ничего не приходилось. Просто останавливай себе машину и открывай дверь, подбирая припозднившихся пассажиров. Его «попутчики» сами затаскивали жертву внутрь, постепенно превращая в себе подобного, и в тот момент, когда живой человек входил и за ним, отсекая его от мира живых, закрывалась дверь, пленники автобуса испытывали счастье. Даже не счастье – настоящую эйфорию.

Альберт не станет рассказывать, как его долго выворачивало в кустах. И как потом еще целый месяц снились кошмары.
Как медленно, словно бы с опаской, вновь загорались, один за другим, придорожные фонари, и как их свет приглушенными оранжевыми отблесками ложился на закаменевшее лицо Артура, когда тот молился за души оставшихся в автобусе людей – людей, в которых почти не осталось ничего человеческого. Молился за тех, кто не хотел спасения.

Он ни словом не обмолвится Маришке, что испытал облегчение, когда брат выбил ноутбук из его рук, не дав активировать заклинание. Он, охотник, не имеющий права щадить чудовище, даже ставшее таковым не по своей воле, – не пожалел, что не уничтожил зло вместе с его заложниками. Альберт знал, что помимо правоты охотника есть и другая правда. Маришка просто не поймет. Она ведь тоже охотник. И он не сможет ей объяснить. Вот если бы она тогда, как он, видела лицо Артура – она бы, наверное, поняла. Видела, как его старший молится, называя поименно всех тех кто бесновался внутри автобуса, требуя новую жертву, но не в силах ее получить, прося за них своего Бога. И сама почувствовала, что так правильно. Все так, как и должно. Сострадание вместо отвращения.
Он не будет рассказывать ей, как они потом долго шли домой сквозь ноябрьскую ночь – пешком, вдоль мокрого от моросящего дождя автомобильного шоссе, в мертвенно-тусклом оранжевом свете фонарей. Как он украдкой косился по дороге на брата, а тот шагал, вздернув подбородок, невидяще глядя прямо перед собой, и, хотя губы его не шевелились, Альберт знал, что брат продолжал молиться. И как уже перед самым домом Альберт собрался наконец с духом, чтобы спросить, словно ребенок у взрослого: «Ведь ты им помог, верно?». А Артур тогда сказал, что даже Бог не может помочь тем, кто не ищет спасения. Он может только показать путь. И от этих слов и от осознания их беспощадной справедливости почему-то совсем не становилось легче.

Но ведь Маришка просила историю с хорошим концом? С понятным концом.

Он расскажет о том, что его брат спас людей. Подарил им второй шанс. Расскажет, как автобус уезжал по вызолоченной светом фонарей дороге и как на глазах стаивал страшный лед, превращаясь в капли холодной воды. А еще расскажет, как поразительно спокойно ему было рядом с Артуром. И про то, что больше никто и никогда не увидит «Последний автобус».

Опасная работа

Мартин крадучись пробирался по коридору управления, то и дело оглядываясь. Правда, короткие перебежки от кабинета к кабинету, от одного пыльного фикуса к другому, на которые Мартин возлагал такие большие надежды, ничего не дали. Глеб отловил Мартина там, где сам Мартин меньше всего ожидал его встретить. Не подумайте плохого, в архиве. Глеб подкрался сзади и положил широкую ладонь на плечо, заставив бесстрашного капитана МВД вздрогнуть.
– Доброе утро, Глеб Юрьевич, – кисло поприветствовал Мартин родное начальство. Начальство лучилось и сияло как начищенный медный пятак.
– Мартин, ты-то мне и нужен! Ты ведь в курсе, что уже совсем скоро наш праздник, да?
Мартин обреченно кивнул. Он прекрасно знал, что уже скоро пятое октября, следовательно, телевизионщики непременно проявят активность. Активность они проявляют всегда одинаково. Из года в год в управлении выбирают самого отличившегося и отсылают на праздничное ток-шоу Первого канала, где бедолагу распинают в прямом эфире на глазах у миллионов зрителей. Да так вежливо, что и не каждый поймет, что на тебя ведро помоев вылили. Это, наверное, зрителям кажется, что для рядового полицейского – большая честь и неслыханная удача засветиться на телеэкране рядом с каким-нибудь знаменитым ведущим. Ни один оперативник в здравом уме отнюдь не мечтает о такой известности, это вредно для работы, а для него лично и для его семьи — просто опасно. Но у Мартина семьи нет – а жаль, была бы хоть какая-то надежда отбрехаться...
– Что вы от меня-то хотите, Глеб Юрьевич, а? – Мартину Соколову стало совсем тоскливо, когда шеф вручил ему инфокристалл с приглашением на ток-шоу. – Я же все равно не смогу достойно представить наше управление. Пошлите лучше Влада Семенова. Он давно рвется показать свою медальку от губернатора за отличную службу.

Читать дальшеОпасная работа

Одна ночь

Это не ревность. И не злость. Это беспокойство и любовь, которые мальчик принимает как должное. Он любое проявление положительных эмоций принимает как должное, и это всегда удивляло взрослого и опытного, прошедшего войну и пережившего немало потерь Хасана.
Сложно оставаться ребенком, но Занозе как-то это удается. Так мало хорошего, так много плохого, и он все еще способен верить в чудеса, в любовь, в мир. Или придумать себе чудеса и любовь там, где их нет.
Он рвался домой, когда найти путь было невозможно, боролся, верил, звал. И что? Теперь, когда можно оставаться дома, его, словно магнитом, тянет обратно на забытый Аллахом остров, где нормальному человеку чуждо все, начиная с магии и заканчивая устройством канализации.
Хасан понимает, насколько Занозу завораживают непонятная сила демона и страшная красота той, кого он называет принцессой. Мальчик придумал им сказку и не видит того, что реальность отличается от его фантазий и эта сказка – с плохим концом. Каждый должен жить в своей стае. Мертвому не место среди живых, а демону нет места вообще нигде, кроме Нижних земель. И все же маленький упыреныш – романтик, он верит, что каким-то чудом все будет хорошо, верит в то, что любовь способна победить смерть. Хасану жаль его разочаровывать и будет больно видеть, как Заноза упадет, поняв, что ошибся.
Он молчит. Мудрый, сильный, взрослый. Молчит и снова отпускает Занозу в тарвудскую ночь.

***
Ночи на Тарвуде – особенное время. Да и сам остров особенный. Занозе нравится исследовать это лоскутное одеяло, находить новые и новые места, нравится удивляться тому, как лето может запросто уживаться рядом с поздней осенью. Нравится бродить по золотым садам, где родниковая вода пахнет спелой земляникой, или вдруг, неожиданно выйдя за границы дышащего теплом летнего парка, провалиться чуть ли не по уши в сугроб на берегу застывшего во льду озера.
Нравится собирать цветы для Бераны и, пока несет их домой, придумывать очередную историю про страшно-ужасное чудище, стерегущее цветочную полянку, и те чудеса героизма, которые пришлось проявить, чтобы нарвать букет.
Нравится обустраивать мельницу, стаскивать туда кучу нужных и ненужных вещей. Ненужные вещи всегда очень красивые, и устоять Заноза не может. Ну кто бы смог устоять перед массивной бронзовой подзорной трубой на позеленевшей от времени разлапистой треноге? Или парой дуэльных пистолетов с инкрустированными перламутром рукоятями, резной палисандровой шкатулкой с блестящим латунным компасом гномской работы, неизвестно откуда взявшимся на блошином рынке старым, изжелта-коричневым глобусом, на котором нет ни Австралии, ни Антарктиды? В итоге мельница постепенно превращается в нечто среднее между лавкой старьевщика и пиратским бригом, но это только добавляет новому дому прелести.
А еще Занозе нравится по вечерам сидеть с Мартином наверху, в комнате, которую демон уже считает своей, и просто болтать. Вспоминать, рассказывать или слушать.
Демон говорит ему: «Ты живой», – и, когда он это говорит, Заноза начинает верить – в то, что живой по-настоящему, несмотря на небьющееся сердце, холод внутри. Перестает ощущать себя в клетке мертвого тела и снова может дышать.
А Мартин, увлекшись рассказывает о магии, о чарах, о демонах. Улыбается, видя, как жадно Заноза впитывает новое – словно пересохшая губка воду. Он будто открывает шкатулку и тянет из нее длинную-длинную, бесконечную нитку разноцветных бус, а каждая бусина – воспоминание. Покачивая стаканом с виски и слушая звон льдинок, вспоминает, как красива Кариана весной, пусть весна для того странного, искусственного мира – это просто календарная условность. Недовольно фыркает, рассказывая о светских приемах, которые терпеть не может, но должен там быть, потому что приемный отец тоже терпеть их не может.

А потом тема разговора незаметно меняется. Демон мастерски умеет перевести разговор на личности, и через десять минут от ленивых подначек оба переходят к боевым действиям. С безмятежным видом Мартин заявляет, что не верит в сотню браслетов, панковские колючки, плащ и стволы в кобурах. Обзывает Занозу интеллигентным мальчиком-принцем. И так мерзко ухмыляется, что вампир неизменно взвивается под потолок и начинает махать кулаками, чтобы доказать, что это не имидж, а он сам, злой, большой и страшный! Это уже своего рода ритуал, как сказка перед сном, которую и ребенок, и взрослый давно уже выучили наизусть, но каждый свято блюдет свою роль – один с выражением читает, другой слушает, затаив дыхание, хотя точно знает, чем все закончится.
А заканчивается все одинаково – демон, прикладывая лед к ссадинам, говорит, что так себя ведут только дети и у него нет причин считать Занозу взрослым. И это тоже – часть ритуала. Но не из таких ли маленьких, смешных со стороны ритуалов складывается то, что люди, стесняясь себя еще больше, чем других, никогда даже в мыслях не называют «счастье» – пока не утратят его?
И только под утро, когда ночь постепенно бледнеет, оба вспоминают, что кроме мельницы у каждого есть еще один дом и те, к кому необходимо возвращаться.
И если Заноза домой возвращается с радостью и знает, что его там ждут, то Мартину все чаще и чаще хочется остаться здесь, в этой сумасбродной и уютной пиратской каюте, чтобы не слышать этих мыслей, не видеть в глазах любимой женщины ужаса, не думать о том, что все то, за что он держался последние три года, было построено на страхе и лжи.
Он знает, что за две недели фестивалей, проходящих в Питере, в головокружительном вихре музыки, танцев и ярких костюмов, куда Лэа практически сбежала, чтобы не оставаться рядом с ним, немудрено потерять связь с реальностью, перестать вести счет времени. Почувствовать себя свободной, такой как раньше. Ведь это так просто – забыться в чужих руках, так естественно – целовать другие губы и смеяться понятным шуткам.

***
А она, возвращаясь домой, думает о том, что не может удержать Мартина-человека и не может понять, как и когда все это началось.
В тот день на складе, когда чудовище рвало когтями человеческую плоть, или когда человек, терзаемый чувством вины, пришел с цветами в больницу просить прощения за чудовище? А может быть, намного позже, когда появился белобрысый вампир, поставил привычную жизнь с ног на голову, разбудил дремавшего зверя, переиначив весь порядок их устоявшегося, безопасного для обоих уклада?
И Лэа понимает, что страх уже до краев заполнил душу и в ней уже не осталось места ни для счастья, ни для веры, ни для радости. И ненавидит и себя, и Мартина, и Занозу за то, что ее любовь к человеку и ненависть к чудовищу сплелись в сложный неразрывный узор, а сил на то, чтобы раскромсать это хитрое плетение и тем самым положить конец всему, что Мартин называет отношениями, не хватает.
И вот, утром, крадучись, она пробирается в спальню, думая только о том, чтобы не разбудить, не смотреть в глаза, не видеть... не в ближайшие пару часов, пока на коже чужой запах, пока в голове музыка, а в душе нет места страху. Думает о том, что была бы рада, если бы Мартина не оказалось в постели, а запах виски, крови и молока ей только причудился бы. И от этих мыслей Лэа мучительно стыдно. Она-то знает, что за любовь необходимо сражаться, но усталость берет свое и бороться за любимого человека с его персональным демоном сил остается все меньше и меньше.
Лэа думает, что Заноза все же не прав, когда считает, что у сказки обязательно должен быть хороший конец. Но когда ее, скользнувшую под одеяло, обнимают теплые руки и сонный муж мурлыкает: «Доброе утро, любимая», – становится чуточку легче. Может быть, потому, что надежда еще не умерла.