Тресса.Ру

Осколки зеркала

Ему была нужна помощь. Кто-то, способный все исправить или хотя бы рассказать, что делать дальше. Сам он не знал, не представлял толком, что происходит и как, черт возьми, все это работает, и разбираться не было ни времени, ни возможности. Он знал только, что все его действия не приносят никакого результата.
И он был в бешенстве от собственного непонимания и бессилия.
Он остановился посреди Дороги, уходящей куда-то вперед между звезд, совершенно измученный и уставший, чувствуя, как уходит время, с каждой секундой приближая то неотвратимо-страшное, чего он не мог допустить.
Он упал на колени и закричал.

Эльрик проснулся рывком. Мотнул головой, тут же ругнулся – коса за время сна переместилась под локоть, так что ощущение вышло не из приятных.
Он попытался вспомнить, что ему снилось, но образ ускользнул, оставив после себя странную горечь. Во сне точно был кто-то, кого Эльрик никогда не видел, и это отличало сон от всех предыдущих, в которых ему снились смутно знакомые места и существа, но… Но было что-то еще.
Космос. Или хаос? Нет. Дорога… Нет. Он зажмурился и с удивлением понял: в груди заколотило, словно после бега или скачки. От тревоги.
Но что могло случиться?
Глупость какая!
Эльрик махнул рукой на странные сны и встал. Мало ли, что приснится, в конце концов. А вот Кина опозданий к завтраку не любит. Нет, она не ворчит и не бьет посуду, просто посмотрит один раз своими синющими глазами, и понимаешь: не надо опаздывать. Это неправильно.
Но, несмотря ни на что, он в тот день все-таки спустился на первый этаж позже, чем эльфийка уселась за накрытый стол и задумчиво стала теребить лютню, так что серьезный взгляд Эльрику все-таки достался. Впрочем, достался и горячий хлеб, и слегка остывший утренний кофе.
– Ступенька на крыльце скрипит, – пожаловалась Кина.
– Починим, – махнул рукой Эльрик.
– И ночью был дождь. Так что в город ехать – грязи по колено будет… Может, отложишь до завтра?
Про дождь Эльрик знал. По крыше лупило так, что ему казалось: не дождь, а град. Но откладывать поездку из-за этого… Он поморщился.
– Да брось.
Кина взглянула на него через стол, и Эльрика снова кольнула непонятная тревога.
– Хоть ступеньку сначала почини, – сказала она.
– Кина…
Эльрик встал, подошел к ней, заглянул в глаза.
– Что случилось?
Она отвернулась.
– Кина?
– Ничего. Не знаю. – Она покачала головой. – Ерунда все это. Просто чувствую себя как-то… неуютно. – И тут же выпалила, словно больше не могла держать слова в себе: – Не уезжай.
Эльрик задумчиво кивнул. Потом подхватил свою эльфийку на руки – та только ахнула, уцепилась за его шею – и понес наверх.
Ступенька подождет. А вот тревожащаяся по непонятной причине женщина может стать настоящей трагедией.

читать дальше Осколки зеркала

Драблы

Скрипка
Скрипка не похожа ни на человека, ни на фейри – вообще ни на одно сколько-нибудь живое существо, ни на один предмет и уж тем более ни на один музыкальный инструмент.
У нее есть душа. Трепетная, острая, как струны, похожие на нити паутины, подолгу дремлющая – чтобы в один миг ожить под тонкими пальцами, отозваться на прикосновение и заговорить. Смычок или задумчивый перебор – разницы нет.
Скрипка любит Альгирдаса. По-своему, странно и непривычно для живых, но такая уж у нее сущность – любить того, кого признает и кто способен услышать. А Паук, конечно, способен. И не только слышать, но и вступать раз за разом в беседу.
Первое время он относился к скрипке с каким-то любопытствующим снисхождением, удивительно терпеливо реагировал на ее своеобразные подначки и шутки, но совсем скоро начал острить в ответ, чтобы спустя несколько недель уверенно фыркать на рвущиеся смехом ноты и становящиеся мягкими струны.
Скрипке не нужно было открывать душу – вся ее песня была душой, чувствами, самой сутью скрипки. Это было похоже на трепещущее в руках сердце: музыка такая же горячая и звонкая, только не дурманит разум, а очищает его, позволяет и даже требует открыть все внутренние замки – иначе ничего настоящего не получится. У скрипки свои маленькие правила, по которым приходится играть, чтобы разговор не закончился прежде срока.
Во время таких разговоров хорошо думать. Не словами, не образами – чем-то более близким и одновременно далеким от реальности: оголенными нотами, которые смертному в жизни не различить, только почувствовать можно, как душа трепещет, когда они звучат. Такие разговоры помогают многое понять самой своей сутью, чтобы потом, спустя время, найти хоть сколько-нибудь близкие слова и осознать, теперь уже разумом. И, может быть, если возникнет необходимость, постараться объяснить… Только вот объяснить обычно не выходит.
А самое грустное – самое грустное случается, когда разговор прерывается. Дерево долго помнит прикосновение, но душа скрипки погружается в дрему, отпуская сердце, которое держала все это время. Звуки, кажется, осыпаются на пол – пока не утихнет эхо, и сидеть в тишине немного дико, потому что сердце тоже молчит, и это больно, совсем недолго, но все-таки.
Иногда Альгирдас закрывает футляр и уходит молча. Но чаще всего тихо произносит: «Спасибо», – и уже потом выходит за дверь.
Он тоже любит скрипку. По-своему, странно и непривычно для живых – даже рыжему не понять их близость, но он и не старается.
Орнольф просто приходит иногда к самому концу разговора – чтобы Альгирдасу не было грустно и даже немножко больно.

Тарсаш
Самое странное в нем – запах.
Это было первым впечатлением. Среди злости, страха, восторга, среди терпкого соленого пота и горького отвратительного дурмана его запах не заметить было невозможно. Все скакали вокруг, галдели и боялись. А он – нет.
Уверенный, спокойный, упрямо-наглый. Странный по сравнению с остальными. Непонятный. Такой заставит насторожиться не только беснующегося коня, в ярости молотящего копытами, но и любого, у кого есть хотя бы зачатки разума и капелька желания жить.
Когда он снял маску, люди разбежались. А Тарсаш проснулся. Попробуй не проснись под таким взглядом – и пристальным, и теплым, и чуточку безумным. Люди говорят – «мертвый». Но это совсем не так. Может, им просто не видно, сколько пламени в алых глазах? Или их смущает, что он не похож ни на кого другого? Или они просто трусливы, по своей природе?..
Сколько потом Тарсаш не встречал людей, почти все они начинали остро бояться хозяина. Запах страха – едкий и неприятный.
Тарсаш мотал головой и недовольно фыркал.
Непонятно. Люди вообще непонятные. А он, Эльрик, от них отличается всем, чем только может. Как будто нарочно таким родился. Наверное, именно поэтому с ним Тарсаш готов был идти, а с кем-то другим – нет. Да и не разбудил бы его никто другой, если говорить честно. Не достучался бы. Людям сложно исправить в лошади то, что сломали люди же.
А Эльрик… Он знал. Он все знал – как говорить, что делать, куда идти. Или очень хорошо делал вид, но обмануть Тарсаша ему еще ни разу не удавалось. Тогда конь подходил к задумчивому, уставшему шефанго и вытягивал голову, тыкался в плечо.
Получал сухарь, теплую улыбку и ласковые слова. Ну, или хотя бы слова, если ни сухаря, ни сил на улыбку у хозяина не находилось.
Тарсашу нравилось слушать его голос – низкий, мягкий, гортанно порыкивающий порой, успокаивающий. Спокойный. Ласковый. Этим Эльрик тоже не был похож на людей: не кричал, не шипел, не злился, не замахивался в бешенстве и не пытался взять верх.
И вот здесь, похоже, крылось главное. Хоть Тарсаш и признавал Эльрика хозяином, они были равны. Наверное, это можно было назвать дружбой, но…
Чувство единения, когда эмоции пригнувшегося к гриве всадника и высоко вскидывающего ноги, стелящегося по земле скакуна сливаются в один порыв, когда неважно, что вокруг, и есть только цель и бьющий в лицо, по груди, рвущий назад волосы и гриву ветер – это больше, чем дружба. Это доверие – особенное, странное, но не пугающее, признание равенства с первой же секунды и до самого конца.
Кажется, люди называют такие моменты счастливыми.

В лесном полумраке вороной конь всхрапнул, чуть дрогнули любопытствующие уши, заслышав легкие шаги. Повернул голову, доверительно заглянул в глаза подошедшему Эльрику, потянулся мягкими губами к карману куртки.
– Только крошки, малыш. Извини.
Тем не менее, Эльрик выгреб оказавшуюся немаленькой горсть и предложил коню. Тот сперва обиженно фыркнул, но все-таки изволил принять скудное угощение.
Эльрик сел у костра, рассеянно уставился в огонь. Мыслей было много, выбирать ни одну из них, до головной боли бьющихся в мозгу, не хотелось. Хотелось отдохнуть и ничего не решать.
Тарсаш вышел из темноты, нагнулся и положил голову хозяину на плечо. Эльрик хмыкнул.
– Все в порядке, малыш. Все в порядке… Разберемся как-нибудь, – пробормотал он, поглаживая коня по шее.
Тот в ответ слегка подпихнул Эльрика в плечо и так же тихо отошел.
Сомневаться в словах Эльрика у него причин не было. Хозяин еще никогда его не обманывал, да и сдаваться не умел, а легкая грусть пройдет на следующее же утро, когда они двинутся в путь – бесконечный, путанный и далекий, а еще опасный, потому что хозяин не любит спокойную жизнь.
Тарсаша это вполне устраивало.

Керват
Йорик идет по лесу и старается не смотреть по сторонам. Не получается.
Командор на несколько мгновений прислоняется лбом к холодному стволу сосны и ждет, пока мысли придут в порядок. Знает, что это бесполезно, ведь стоит открыть глаза, оглянуться, присмотреться внимательнее, чтобы снова – замутило, задергало где-то внутри муторным комком, подкатывая к горлу рвотным позывом.
Йорик сжимает зубы и идет дальше. Стараясь не смотреть по сторонам.
Лучше бы это было поле боя, усыпанное трупами, как луга снегом зимой. Право слово, лучше бы. Или братская могила, где в кучу свалены безымянные тела и то, что осталось от людей.
Но вот так…
Йорик зло мотает головой и решительно делает шаг вперед. Ему нужно найти того, кто это сделал. Тому ведь куда хуже сейчас, чем командору.
Вокруг грязная трава путается в тонком слое крови, ее жухлые стебельки не могут выпрямиться, стянутые пленкой засохшей слизи. Сложно идти и не наступать на разбросанные по земле части тел, не давить чернеющие в сумраке внутренности, не смотреть на белеющие злыми осколками зубы, обнажившиеся кости. Сложно дышать кровоточащим воздухом, в котором не различить запахов – таким плотным коконом духоты окутана лесная просека.
А тонкие деревья порублены на щепки. Тому, кто устроил все это, было все равно, с чем сталкивается оружие, и это плохой признак – настолько плохой, что Йорик на пару мгновений останавливается, мешкая, но все-таки снова шагает вперед.
В лесу тихо.
Йорик касается дерева и раздраженно вытирает ладонь. Кровь уже остыла, но еще не свернулась – времени прошло не так много, как он боялся, и де Фокса найти должно быть не так трудно.
Только вот не загрызет ли вырвавшийся на свободу зверь его самого?
Об этом лучше не думать. Просто идти. Вперед.
Не думать, правда, куда сложнее, чем не смотреть по сторонам.

Эльрика командор нашел случайно, изрядно поплутав по лесу. Страшная просека осталась позади, следы в темноте даже орочий глаз различал с трудом, так что, когда Йорик увидел сгорбившуюся над ручьем беловолосую фигуру, сразу и не поверил.
– Де Фокс?
Плечи фигуры дернулись.
– Подходи, не бойся, – хрипло буркнул низкий голос. И добавил со странной усмешкой: – Не кусаюсь…
Йорик подошел. Встал рядом, не заглядывая в лицо, помолчал.
– Зеш… Командор, я дурак? – де Фокс выругался, не дожидаясь ответа, наклонился, плеснул в лицо воды. – Не отмывается, зараза… Командор? Ты же все видел.
– Видел, – спокойно согласился Йорик. – Дурак. Не поспоришь.
Эльрик рыкнул, фыркнул и повернулся, наконец, лицом.
На серой коже, черных губах кровь в темноте не разглядеть, но речная вода не смыла ее острого запаха. Кажется, де Фоксу пришлось пустить в ход не только оружие, но и клыки.
– Красавец, – пробормотал командор, вглядываясь в алые глаза.
Нет, безумие уже отступило. Можно не бояться за этого ненормального, можно достать фляжку и выпить – и позволить рукам задрожать, совсем чуть-чуть, потому что совсем уж расслабляться рядом с этим психом никогда нельзя.
Эльрик ничего не сказал. Увидел, заметил, конечно, но промолчал. Понял? Йорик надеялся, что да.
Его дэира – настоящий безумец. И дурак порой тоже настоящий, сам признает, что случается нечасто. Йорика таким не напугать.
Но когда Эльрик, очертя голову, бросается в свой черный омут, из которого может и не вынырнуть, у командора сердце леденеет. Он каждый раз боится, что этот самонадеянный мальчишка не вернется. Не справится. Боится не потому, что не верит Эльрику – боги, да если кому и стоит верить, так это ему – а потому что знает и помнит, как это бывает.
Но де Фокс справляется.

– Опять дуришь, командор? – насмешливо спросил шефанго, дыхнув в сторону Йорика дымом из трубки.
Йорик только рукой махнул. Эльрик свое дело сделал, черные мысли и воспоминания от командора отогнал, и, глядя, как де Фокс заплетает косу, вновь набивает трубку табаком командора и щерится в усталой улыбке, Йорик подумал, что «дурить»… Не то чтобы глупо.
Просто как этот безумец может куда-то исчезнуть?