Тресса.Ру

День рождения

Половину из вас заживо сожрут могильные черви, – глядя под ноги, пробормотал Альгирдас. Он говорил тихо, но его услышали все, кто был жив, – решайте сами, кого именно. Другая половина станет добычей навьев. Это очень плохая смерть. А ты, – он вскинул голову, снизу-вверх глядя в искривленное болью лицо Дигра, – любишь мужчин, Пес, и пусть будет по-твоему. Отныне мужчины будут любить тебя. Много. Больше, чем ты можешь пережить. Но ты переживешь, – он понемногу ослаблял стягивающие людей петли, забирал себе их силы, черпал заодно из леса вокруг, из притихшего зверья, из затянувшегося тучами неба, из всей земли – своей по праву крови и по праву любви. Даже к слепому богу протянул требовательную руку, и тот щедро отдавал своему избраннику горькую и чистую силу божества, – ты переживешь, – повторил Альгирдас. – И каждый год будешь ты рожать змей. Из шкур, которые они сбросят, ты сошьешь мне плащ и только тогда освободишься, когда закончишь эту работу. Но избави тебя боги, Жирный Пес, убить хоть одного из своих детей. Да будет так!
Разом он вложил в проклятье все силы. Покачнулся, но устоял на ногах. И отвернулся к лесу, слыша за спиной по-детски изумленное:
– Как это, рожать?
– А как получится, – устало уронил Альгирдас.

читать дальше День рождения

Сны

Ему снятся цвета. Яркие, сочные краски. Бесчисленное множество полутонов, оттенков. Он никогда и не подозревал, что его жизнь так разнообразна… Пока не перестал видеть. В своих снах он плавно легко скользит, нежно касаясь пальцами тонкой полупрозрачной сферы, почти осязает её неровную пульсацию. Всполохи голубого, оранжевого, зеленого, даже пурпурного: вся цветовая гамма настроения Хикари. Глаза – насыщенный фиолетовый вихрь, в котором, кажется, сияют звёзды. Она улыбается. И разговаривает. Только она одна может говорить тем самым голосом, который был с ним с самого рождения. И еще она берет его за руку – тёплое рукопожатие, словно сплетение душ. Как отпустить её, такую своевольную и покорную, такую горячую и близкую?
А потом он куда-то бежит. Срывается и бежит. Бежит так быстро, что просыпается.

Ей часто снятся кошмары. Точнее, кошмары снятся всегда. Только они разные, и по её шкале кошмарности, некоторые сны можно считать совсем не страшными. Например, те, в которых она голодна. Или же те, в которых она что-то ищет, но не может найти. И даже те, в которых она от кого-то прячется. Они вошли в привычку, и уже не пугают. Но один повторяется снова и снова, обрастая новыми деталями, звуками, даже запахами. Всегда одна и та же картина: она стоит одна, посреди истошных воплей и багрового ада, ощущая, как ладони, вымазанные в липкой крови, медленно немеют. Бессильно роняет руки и, заворожено смотрит на рваные куски кровавой плоти, что когда-то была ее животом. Смотрит бездумно, долго, а потом начинает кричать.
Она кричит и безудержно рыдает, а Мартин долго баюкает её в объятьях, чтобы она снова могла заснуть.

Сны? Они бывают разные: то несутся, будто табун диких лошадей, то обволакивают густой подушкой, словно утренний туман. Он никогда не отдыхает во сне, хотя спит долго, часто и со смаком. Просто натура такая, неугомонная, которую неосознанно тянет на приключения и подвиги. Но часто его сновидения – это вереница заклинаний, бегущих длинными строками запутанных символов по черному экрану призрачного мэджикбука. Он ловит их за хвосты, рвет, вяжет новые, нанизывает значки друг на друга, переплетает формулы.
Во сне все получается так складно, быстро и просто, что, проснувшись, он, в чем мать родила, бежит проверять, а вдруг это и в реальности сработает.

Она никогда никому не рассказывает о своих снах. Потому что если рассказать, это же очень стыдно. Но каждую ночь ложится в постель с надеждой на сладкие грёзы. В них он так её любит, говорит такие слова… и вдруг прижимает прохладные ладони к бёдрам, ведёт вверх, быстро пробегая пальцами по животу, и гладит грудь, которая от его прикосновений становится вдруг намного заметнее и выпуклее. Он улыбается ей. Всегда улыбается. Одними глазами. А потом больно кусает там, где под ключицей бьётся тонкая жилка. Но боли нет, а есть что-то невозможное, чего она никогда не может понять, даже когда молится перед причастием: ведь пока не осознаешь вину, Бог не простит.
Нет, она не чувствует раскаяния. Разве только за то, что, проснувшись, удовлетворяет себя рукой.

Раньше он не любил спать, с раздраженным рыком вскакивал посреди ночи и шёл упражняться в фехтовальный зал. Потому что во сне ему являются все те, кого он лишил жизни, в бою или в диком танце смерти, когда сверкающая сталь раскрывается алым цветком. Странная штука, подсознание: он помнит их всех. Лица, позы, жесты, последние крики, вздохи, проклятья. Память, как скучающий киномеханик, неустанно прокручивает старые и новые плёнки, на которых с мерзким хрустом рвутся сухожилия, хлещет кровь, и срубленные головы, торопливо откинутые носком сапога, летят прочь. Но чаще те, кого больше нет, просто приходят и говорят. О своей жизни, мечтах, надеждах и, конечно, смерти. Вереница бледных отголосков прошедшего, которые не хотят уйти в небытие.
Теперь он просыпается с улыбкой, потому что нет ничего ценнее, чем память.

Ему ничего не снится. Он чёрный. Чернее самой черной тьмы. И почти пустой.
Но когда он просыпается, то ощущает себя свободным.

Спокойной ночи

– Расскажи мне сказку! Кхм…– раздался странный звук, как будто пылесос засасывает овсяный кисель. – Пожалуйста…
Тир вздохнул и повернулся. В дверном проеме мялся Шаграт, комкая большими ручищами подушку. Всем своим видом – от кончиков вздрагивающих ушей до скребущих пол ногтей на ногах – орк пытался выразить смущение. Получалось плохо. Но тот факт, что зеленый и ушастый против своего обычая использовал вежливое слово, уже говорил о многом. Однако…
– Нет, Шаграт, – Тир отрицательно покачал головой. – Сам же помнишь, что ты на месяц без сказок. Иди спать, я занят, – он демонстративно повернулся к орку спиной и продолжил изучение навигационных карт.
– Ну, Сусли-и-и-и-ик… – орк закашлялся. – Ну, Тир! Я больше так не буду!
– Не будешь что? – командир вздохнул, осознав, что спокойно поработать ему не удастся, и поднялся. Полчаса назад, когда орк закончил ежедневный ритуал вечернего трёпа и отправился спать, Тиру показалось, что настало долгожданное затишье. Что ж, всем свойственно ошибаться
– Не буду вот это… экс… экскримен… экспериментировать!
Тир едва сдержал улыбку – Шаграт, со своей неуемной пытливостью ума и энтузиазмом, и без дополнительных стимулов мог вытворять чудеса практически на ровном месте.

Читать дальше Спокойной ночи

Сломанный телефон

– Алё, я насчёт топора звоню… – раздался в трубке бодрый голос. Судя по интонациям, звонил очередной железный дровосек среднего достатка, обремененный уютной лысинкой и редеющими зубами.
– Продал уже! – мрачно ответил Артур и бросил трубку.
Достучаться до Альберта не получалось уже третьи сутки. За это время у старшего Нордана произошел существенный скачок в переоценке ценностей: первое время он мечтал о том, как поймает и выпорет паршивца, теперь же понимал, что встретит брата ласково, возможно, даже пообещает что-то для себя невообразимое, лишь бы прекратилась эта пытка телефоном.
– Доброго здравия. Я по поводу вашего объявления в газете. Топорик у вас, понимаю, качественный. Это Фискарс*? – звонил явно ценитель, и Артур мгновенно представил себе огромного таёжного лесоруба, который выполз из глуши, весь заснеженный и бородатый, только для того, чтобы в очередной раз довести его до белого каления. – Я давно ищу…
– Нет, – прервал его утомлённый воитель Божий, – никакой не Фрискас. Фейри-интерпрайз, слыхал о такой фирме?
Ответом было напряженное молчание, и даже за тысячу километров, отделявших его от далеких сибирских просторов, Артур слышал, как скрипят, медленно переваливаясь, мыслительные валики в голове нового абонента.
– Старая такая фирма, но проверенная. Ни удара мимо цели. Брать будем?
– Эээээ… я эта.. мне бы посмотреть, – лесоруб явно был в замешательстве. – А то, он у вас, может, затупленный!
– Сам ты затупленный, – гаркнул бывший тамплиер, а ныне жертва телефонных маньяков, и бросил трубку.
Может, действительно не стоило разбивать младшенькому ноут? «Альберт?» – Артур без особой надежды позвал брата – Давай уже возвращайся, разговор есть». Тишина напряженно звякнула в ответ, и стало прекрасно понятно, что мелкий гнусно хихикает, показывая язык, а может, еще какие-то неприличные жесты, в ответ.
Поругались они из-за ерунды: подумаешь, притащил в дом айтишника. Нет, понятно еще, девицу бы рыжую приволок, этого добра никогда не бывает в недостатке. Да еще и польза есть – поесть приготовит, полы вымоет. А от волосатого заморыша в свитере с оленями – какой толк? Только горы немытых кружек и совершенно нездоровая обстановка. Но Альберт пытался стоять на своем, доказывать, что этот Яша – компьютерный гений и может такие вещи с буками делать, которые никто никогда ранее не пробовал, да и не сумеет. И это только ловкость пальцев, никакой ворожбы. В общем, слово за слово, вышло так, что Артур одной рукой швырнул о стену электронную девайсину, а второй – за дверь непризнанного кудесника. Альберт психанул, даже уши вспыхнули кармином, вытер нос, злобно прошипел: «Ты еще, гад, пожалеешь!» – и вылетел из квартиры со скоростью урагана Катрина.
– Топорик мне давно хотелось поострее, – вещала в трубку энергичная покупательница, явно блиставшая ещё при дворе царя Гороха, – а то как дед мой помер, я уж вся измучилась с этими дровами. То обух в ногу отлетит, то в щепки поленья измочалю…
– Что же ты, бабушка, себя не жалеешь совсем? Лучше адрес скажи, я сам тебе наколю. – Нордан хмынул в трубку. – Да, я типа Тимур, только Артур, и без команды. Давай, говори, я запомню.
Телефон он выключил еще после первого десятка звонков. После пятого – перерезал шнур, даже в нескольких местах. После сотни – в сердцах вырвал всё, что мог, из механического нутра злосчастного аппарата. Но тот не сдавался, весело и настойчиво трезвоня каждые десять минут веселенькими мелодиями. Мелкий, скотина, умел мстить с размахом.
– Здравствуйте… – прозвенел в трубке звонкий девичий голосок, – мне топор нужен. Я в газете объявление нашла, и у вас вот размеры, как надо… – она замолчала, явно подбирая слова. – Только можно я его у вас не на совсем? А как бы в аренду… На ваших условиях…
– Какие размеры? Зачем? – Артур опешил и даже забыл, что минуту назад топтал трубку тяжелым армейским сапогом, и теперь говорил практически в его подошву, в которой застряли осколки динамика. Поза не располагала к глубокой мыслительной деятельности, хотя кровь к мозгу приливала в изрядных количествах.
– Понимаете, я это… – на том конце послышался тяжелый вздох, и громкое шмыганье носом, грозящее перейти в тихий и безутешный рёв.
– Так, спокойно! – Артур уже успел стащить с ноги берец, внезапно ставший средством коммуникации, и теперь сидел на полу, прижимая рифлёную прорезиненную подмётку к уху. – Тебя как зовут?
– Маша, – всхлипнуло на тот конце.
– И зачем тебе, Маша, топор? – он постарался говорить вкрадчиво, насколько вообще можно было вкрадчиво говорить в ботинок, не вызывая у самого себя подозрения в шизофрении. – Ты убить кого-то решила?
– Неееет, ну вы что? Нет, нет, конечно! Просто, понимаете, я … как бы сказать… косплеер, – она произнесла это слово так, как если бы находилась на собрании анонимных извращенцев. – И мне завтра для фотосета нужен топор…
– Так из фанеры вырежи! – Артур испытал острое желание долбануть что есть силы по столу и показать Альберту Кузькину мать, когда тот соизволит вернуться обратно. – Давай, спокойной ночи!
На том конце шнурков раздался шумный душераздирающий всхлип.
– Да был у меня. Хороший. Правильный. А мой мелкий, брат то есть, из вредности на нём выжигателем написал «Панки не горят», да ещё и края обуглил! – Маша громко и отчаянно заревела. Артуру даже показалось, что после всего этого водопада придется устраивать капитальную просушку обуви.
– Не сошлись во взглядах, значит? – старший Северный понимающе кивнул. – Ну ладно, Маша. Ты приезжай… И топор свой фанерный захвати. Посмотрим, что можно сделать.

* Фискарс (Fiskars) – финская компания, производящая различные инструменты, в том числе и топоры

Куклы

Никогда не бросайте кукол! Вы ушли, оставив плюшевого мишку на детской площадке. Тешите себя надеждой, что какой-нибудь малыш возьмет его домой и будет его новым другом. Не обольщайтесь: вы — предатель. И, конечно же, вы не видите, как ваш бывший любимец мокнет под дождём, плачет и тоскует по вам. По дому. По теплу. По любви…
В детском доме не было игрушек. Точнее, были. Но их было очень мало, за них дрались. И их по-настоящему любили. Для Лэа это были самые близкие существа. Обнимая по ночам полинялого плюшевого кота Пэдди, девочка тихо шептала в мягкое матерчатое ухо о своих мечтах. О том, как она вырастет. Как станет известной и очень красивой. Очень-очень известной и очень-очень красивой! Как кукла Элеонора — с густыми белокурыми кудряшками и огромными синими глазами. И все-все-все будут её, Лэа, сильно-сильно любить! Потому что она, Лэа, очень-очень хорошая!
В детстве трудно потерять крылья. Даже если ты совсем одна, и в красивую одежду тебя наряжают только по праздникам, да и то только в тех случаях, если приходит проверка. Это с возрастом из них вырывают перья. С каждым словом, с каждым поступком. Тускнеют кудри куклы Элеоноры. Протирается ткань на спине у Пэдди. Крылья за спиной тоже редеют и постепенно отваливаются, сожранные душевной гангреной. И ты понимаешь, что ты никогда не будешь очень-очень красивой. Что никто не будет тебя сильно-сильно любить. Что вообще никто никому не нужен…
Лэа больше не верит в людей. Зато верит в демонов и вампиров. И во всякие мерзости верит. Когда она видит плюшевого мишку, брошенного на произвол, её сердце наполняет ненависть. Яркая, горячая ярость. А потом… когда злоба остывает, откатывается назад, Лэа ощущает такую острую боль, будто это её саму в который раз вышвырнули из жизни. Она плачет. Она тихо плачет, баюкая игрушечного сироту, ласково шепчет ему на ухо и уносит домой. Всегда уносит домой. Туда, где его будут любить. В большую семью к таким же найдёнышам.
Кто-то может сказать, что она сумасшедшая. Возможно. Лэа не страшно быть безумной, когда она так ужасно некрасива, а её муж — жуткое, смертельно опасное чудовище. Зато у неё есть куклы! Целый кукольный уголок. Целый мир, где все счастливы. И где она нужна. По крайней мере, Лэа так кажется. Кажется, будто в тусклых пластмассовых глазах мерцает едва заметное ответное чувство…