Тресса.Ру

Сны

Ему снятся цвета. Яркие, сочные краски. Бесчисленное множество полутонов, оттенков. Он никогда и не подозревал, что его жизнь так разнообразна… Пока не перестал видеть. В своих снах он плавно легко скользит, нежно касаясь пальцами тонкой полупрозрачной сферы, почти осязает её неровную пульсацию. Всполохи голубого, оранжевого, зеленого, даже пурпурного: вся цветовая гамма настроения Хикари. Глаза – насыщенный фиолетовый вихрь, в котором, кажется, сияют звёзды. Она улыбается. И разговаривает. Только она одна может говорить тем самым голосом, который был с ним с самого рождения. И еще она берет его за руку – тёплое рукопожатие, словно сплетение душ. Как отпустить её, такую своевольную и покорную, такую горячую и близкую?
А потом он куда-то бежит. Срывается и бежит. Бежит так быстро, что просыпается.

Ей часто снятся кошмары. Точнее, кошмары снятся всегда. Только они разные, и по её шкале кошмарности, некоторые сны можно считать совсем не страшными. Например, те, в которых она голодна. Или же те, в которых она что-то ищет, но не может найти. И даже те, в которых она от кого-то прячется. Они вошли в привычку, и уже не пугают. Но один повторяется снова и снова, обрастая новыми деталями, звуками, даже запахами. Всегда одна и та же картина: она стоит одна, посреди истошных воплей и багрового ада, ощущая, как ладони, вымазанные в липкой крови, медленно немеют. Бессильно роняет руки и, заворожено смотрит на рваные куски кровавой плоти, что когда-то была ее животом. Смотрит бездумно, долго, а потом начинает кричать.
Она кричит и безудержно рыдает, а Мартин долго баюкает её в объятьях, чтобы она снова могла заснуть.

Сны? Они бывают разные: то несутся, будто табун диких лошадей, то обволакивают густой подушкой, словно утренний туман. Он никогда не отдыхает во сне, хотя спит долго, часто и со смаком. Просто натура такая, неугомонная, которую неосознанно тянет на приключения и подвиги. Но часто его сновидения – это вереница заклинаний, бегущих длинными строками запутанных символов по черному экрану призрачного мэджикбука. Он ловит их за хвосты, рвет, вяжет новые, нанизывает значки друг на друга, переплетает формулы.
Во сне все получается так складно, быстро и просто, что, проснувшись, он, в чем мать родила, бежит проверять, а вдруг это и в реальности сработает.

Она никогда никому не рассказывает о своих снах. Потому что если рассказать, это же очень стыдно. Но каждую ночь ложится в постель с надеждой на сладкие грёзы. В них он так её любит, говорит такие слова… и вдруг прижимает прохладные ладони к бёдрам, ведёт вверх, быстро пробегая пальцами по животу, и гладит грудь, которая от его прикосновений становится вдруг намного заметнее и выпуклее. Он улыбается ей. Всегда улыбается. Одними глазами. А потом больно кусает там, где под ключицей бьётся тонкая жилка. Но боли нет, а есть что-то невозможное, чего она никогда не может понять, даже когда молится перед причастием: ведь пока не осознаешь вину, Бог не простит.
Нет, она не чувствует раскаяния. Разве только за то, что, проснувшись, удовлетворяет себя рукой.

Раньше он не любил спать, с раздраженным рыком вскакивал посреди ночи и шёл упражняться в фехтовальный зал. Потому что во сне ему являются все те, кого он лишил жизни, в бою или в диком танце смерти, когда сверкающая сталь раскрывается алым цветком. Странная штука, подсознание: он помнит их всех. Лица, позы, жесты, последние крики, вздохи, проклятья. Память, как скучающий киномеханик, неустанно прокручивает старые и новые плёнки, на которых с мерзким хрустом рвутся сухожилия, хлещет кровь, и срубленные головы, торопливо откинутые носком сапога, летят прочь. Но чаще те, кого больше нет, просто приходят и говорят. О своей жизни, мечтах, надеждах и, конечно, смерти. Вереница бледных отголосков прошедшего, которые не хотят уйти в небытие.
Теперь он просыпается с улыбкой, потому что нет ничего ценнее, чем память.

Ему ничего не снится. Он чёрный. Чернее самой черной тьмы. И почти пустой.
Но когда он просыпается, то ощущает себя свободным.