Тресса.Ру

День рождения

Половину из вас заживо сожрут могильные черви, – глядя под ноги, пробормотал Альгирдас. Он говорил тихо, но его услышали все, кто был жив, – решайте сами, кого именно. Другая половина станет добычей навьев. Это очень плохая смерть. А ты, – он вскинул голову, снизу-вверх глядя в искривленное болью лицо Дигра, – любишь мужчин, Пес, и пусть будет по-твоему. Отныне мужчины будут любить тебя. Много. Больше, чем ты можешь пережить. Но ты переживешь, – он понемногу ослаблял стягивающие людей петли, забирал себе их силы, черпал заодно из леса вокруг, из притихшего зверья, из затянувшегося тучами неба, из всей земли – своей по праву крови и по праву любви. Даже к слепому богу протянул требовательную руку, и тот щедро отдавал своему избраннику горькую и чистую силу божества, – ты переживешь, – повторил Альгирдас. – И каждый год будешь ты рожать змей. Из шкур, которые они сбросят, ты сошьешь мне плащ и только тогда освободишься, когда закончишь эту работу. Но избави тебя боги, Жирный Пес, убить хоть одного из своих детей. Да будет так!
Разом он вложил в проклятье все силы. Покачнулся, но устоял на ногах. И отвернулся к лесу, слыша за спиной по-детски изумленное:
– Как это, рожать?
– А как получится, – устало уронил Альгирдас.


Сжав зубы, шумно выпуская воздух через нос и пошатываясь, как пьяный, Юнатан Хальворсен медленно трусил по грязной улице.. Пару раз его пытались преследовать бездомные собаки, но, приблизившись, быстро меняли маршрут и убирались восвояси. Одну из них он даже ухитрился пнуть ногой, испытав при этом некоторое подобие удовольствия. Которое, тем не менее, не могло заглушить нарастающую боль и вместе с ней – раздражение.
– Тургер, этот сраный ублюдок, – шипел через сжатые зубы, выплескивая на мощеную мостовую вместе со слюной кипящую внутри злобу. – Я же говорил, мне пора. Всё он со своими грёбаными сантиментами! Урод! – Юнатан прибавил ходу, но внутренности тут же свело тягучей судорогой, от которой ему пришлось остановиться и опереться на фонарь, чтобы перевести дыхание и переждать приступ.
Тургер Хольте, преуспевающий издатель средних лет, был его текущим любовником и, если называть вещи своими именами, возможно, чем-то вроде друга. По крайней мере, иногда, наблюдая, как тот готовит утром кофе и весело насвистывает под нос, Юнатан ловил себя на мысли, что ему будет не хватать их кратковременных, но теплых встреч. «Становлюсь сентиментальным…» – вздыхал он, - «Наверно, старею…». И устраивал Тургеру очередной скандал. Кричал, обзывал, грозился уйти, угрожал расправой. Но в ответ всегда получал мягкий плед, легкий тычок в плечо и горячий грог.
Вот и в этот раз, не смотря на то что, ему действительно было необходимо уйти пораньше, даже не смотря на то, что уже ощущал приближение очередного «дня рожденья» (как он сам это называл), он не ушёл. Может, именно поэтому и остался. Он знал, что будет дальше. И трусливо старался оттянуть момент, притаившись в дружеских объятьях. Не совсем дружеских, конечно. Да что уж, тут сам Бог велел: где ещё прятаться, как не под большим горячим шведом. В Бога Юнатан, конечно, не верил – перевидал за всю жизнь всяких богов и божков – не счесть, но позволил Тургеру делать с собой всё, что угодно. За что тот, собственного и любил.
– Хера лысого, любит он, кабан похотливый! Ему только задницу мою подавай! – Юнатан отёр пот со лба и, пошатываясь, двинулся дальше, крепко сжимая руками живот. Оставалось надеяться на то, что херр Хольте и его член справились с задачей лучше, чем обычно справлялись собственные руки. Сам он довольно часто прибегал к активной мастурбации, чтобы отсрочить начало, иногда таких усилий хватало на несколько дней. Но тут толи Тургер подкачал, толи Луна по неправильным знакам шарилась. В общем, кишки сводило невыносимо, и пузо распирало, как у водяночного. Еще не хватало, чтобы началось на улице. Тут уж не обойдется без тюряги, психушки и больнички. А, может, ещё чего похлеще. За тысячелетия он стал осторожным.
И еще он прекрасно помнил свой самый первый раз. От боли, казалось, лопались глазные яблоки, и он орал так, что весь ночной лес затих и замер. От страха или от отвращения, кто знает. Впрочем, ему было плевать. Он катался по сырой земле, ел её, скрёб ногтями, сломал два пальца и ребро, проткнул им левое легкое, чуть не выбил глаз, напоровшись в агонии на сук, и сорвал голос. А эти мерзкие гладкие твари расползлись и скрылись в густой траве. Он даже попытался их поймать, но от резких движений кишки начали вываливаться наружу, и поэтому попытки пришлось прекратить. С тех пор он никогда не рожал, не спрятавшись понадёжнее. Да и тогда не было гарантии, что эти гады не сбегут, чтобы растянуть его труд на годы. Как оказалось, на долгие, невыносимо долгие годы.
Следующий привал был в парке, неподалеку от его дома. Юнатан рухнул на скамейку, стараясь справиться с судорогой и придать телу естественное положение. Это удавалось с трудом, потому что спазмы усиливались, и во время одного из них он вырвал из спинки деревянную доску - с такой силой цеплялся. – Сучьи-паучьи отродья! – просипел Юнатани сплюнул кровь на посыпанную песком дорожку. Затёр ногой и поковылял к дому. Кровотечение говорило о том, что молодые змейки уже начали рвать стенки органов и прогрызать внутренности. Чёрт их знает, чем они это делали. Важно было одно – времени почти не осталось.
Последние метры по ступенькам он проделал на четвереньках. Открыл дверь без ключа – плевать на осторожность, благо сумерки уже окутали окрестности – и ввалился внутрь. С десяток тёплых гладких тел прыснули в разные стороны, расчищая пространство, и Юнатан пополз, ориентируясь на ощупь. И на тихое шуршание – детки знали, что папочке нужно. И заботливо вели его, полуослепшего от боли, почти парализованного интенсивными схватками.
Он не помнил, как открыл кран. Как сорвал окровавленную одежду. Как перевалился через край ванны и сразу же ушел под воду. «Утонуть бы! Сдохнуть бы! Сдохнуть бы прямо сейчас!» Это было бы блаженством. Ничего Юнатан не желал так страстно. Даже Паука. Грёбанного Паука с его грёбанной магией! С его грёбанной магией и блядскими глазами, от которых даже во сне случался стояк…
– Одно утешает, сидье отродье! – он скрутил волосы в тугой мокрый узел и заколол на макушке, после чего откинулся назад, пытаясь устроиться поудобнее. Вода немного успокаивала, но ждать оставалось недолго. – Ты тоже не можешь сдохнуть. Так же, как и я!
Он пробовал всё. Или ему казалось, что всё. Смертоносную сталь, горячий огонь, обжигающий лёд и острые скалы. Яд, пытки, даже казни. Его разрывали дикие звери. Его насиловали, рвали и убивали любовники. Его топили, вешали, расчленяли. И всё равно, снова и снова он открывал глаза, чтобы увидеть тот мир, который он ненавидел так сильно, что иногда даже начинал любить. Пытался, по крайней мере. Ровно до очередного «дня рожденья».
Кстати, он быстро привык к тому, что внутри его зарождается новая жизнь. Сперва было страшно ощущать, когда змейки подрастали достаточно, чтобы их движения можно было уловить. А потом в первые несколько месяцев после родов ему уже недоставало их задорного мельтешения. И Хрольф (тогда еще не Юнатан, это имя пришло позднее в веренице прочих других, которых он давно забыл) даже радовался, чувствуя себя не таким одиноким. Но позднее вспоминал, во что все это выльется… и ненавидел всех. Ненавидел Паука и его надменный изгиб губ, его строптивую жену и её неприкрытое презрение, его любовника и своего брата, с которым он делил внешность и родителей, но не делил Паука. Замкнутый круг, вырваться из которого было невозможно. Как и покинуть свою бесконечную жизнь, закольцованную на процессе бесконечного рождения.
«Вот и началось!» – боль пронзила, словно длинной острой иглой. Десятком острых игл, вонзившихся в живот и продолжающих ввинчиваться внутрь. Юнатан вцепился зубами в свернутое жгутом полотенце и громко зарычал. Он не боялся, что его услышат: простые, но надежные чары не пропускали звуки наружу. А вот кричать и плакать как позорной девке, не хотелось. Раньше он мог визжать и стенать, рвать себя, чтобы облегчить выход деткам. Теперь он знал, что это не поможет, и боль не утихнет, пока первая маленькая змейка не покинет его истерзанное тело. Видно, такова была природа проклятия.
«Ссссссссука, что ж так долго-то!» – взвыл он, размазывая по лицу кровавый пот. Внутри саднило, что-то противно разрывалось и хлюпало, все аккуратно обработанные ногти (Тургер был очень щепетилен в этом вопросе, не приведи Господи, цапнешь его за нежный орган) стёсаны о края ванны, и ни одной гадюки. Точнее, их полно, собрались вокруг и наблюдают, самая любопытная даже шмякнулась с лампы прямо ему на грудь, но новые выходить не собирались. «Наверно, решили обожрать изнутри, твари!»
От кровепотери клонило в сон. Тошнило, и перед глазами плыли радужные круги. «Сдохнуть бы!» – подумал он снова без энтузиазма, а больше по привычке, и внезапно так громко заорал, что казалось, голосовые связки порвались в мелкие лоскуты. И сразу же, пробив брюшную полость в области пупка, на свет скользнула красивая черная змейка с изящной треугольной головкой и бусинками любопытных глаз. «Добро пожаловать, сучка!», – Юнатан облегченно выдохнул и закрыл глаза: знал, что следующие две выйдут практические незаметно, а от него требуется только лежать неподвижно, чтобы новорождённые не испугались.
***
Он плеснул в стакан прозрачную жидкость, сделал пару глотков и откинулся на спинку стула. Ничто не прочищает мозги и не дезинфицирует внутренности лучше чистого спирта, он узнал это давно, и привычкам изменять не собирался. Юркая серо-зеленая гадюка скользнула по плечу и обвилась вокруг шеи, тёплая и живая. Юнатан подумал, с каким бы удовольствием он схватил её, разорвал на две части и закинул подальше… но вместо этого протянул руку и ласково провёл по гладким чешуйкам. В конце концов, у его жизни был смысл. А этим не каждый может похвастаться.