Тресса.Ру

Te amo est verum

Читать на Archive of Our Own

Небо было пронзительно синим – таким, каким оно бывает только на картинках. А дальше, на горизонте, оно зеленело, приобретая мягкий оттенок морской волны.
Красиво.
Здесь, на Антиноле, все было красивым. Идеально красивым – как ему и положено. Яркое зелено-голубое небо, ослепительно белый снег, укутывающий серебристо-серые годы, россыпи огоньков дальних городов и серовато-белый Бориссар, прозрачной полусферой повисший на горизонте. Красиво выглядели оборудованные по последнему слову техники космо- и аэропорты, переливались серебром и разноцветными огнями монорельсовые пути и ганпластовые транспортные трубы, обвивавшие дальние горы, как сверкающие змеи.
И уж конечно, безупречно красивыми, идеально подогнанными были жилые блоки «Левриер Блан», фамильной резиденции Дома дю Гарвей, похожие на ласточкины гнезда из стекла и стали, облепившие склон Тур-д’Аржан, Серебряной Башни – так называли здесь высокую скалу, нависавшую над долиной.
Красиво. Так, как и должно быть.
Антинола не всегда была такой красивой. Спутник Бориссара, газового гиганта в системе Малака, Антинола когда-то была слишком сухой и слишком холодной. При освоении системы на Антиноле обнаружились обширные залежи серебра, и планету терраформировали, превратив ледяную пустыню в заснеженные леса.
Красота Антинолы была искусственной. И в этом была своя горькая ирония.
Но воздух здесь был чистым, и пах хвоей, ледяной водой, талым снегом и горным озоном, кисловато-терпким, свежим – так пах ветер на Торде, когда прилетал с океана, пригоняя волны, приносившие с собой мелкие осколки янтаря. Можно было закрыть глаза и представить себе дом.
Март бы так и сделал, если бы дорога была чуть ровнее. Годовалый эквинот – местные называли этих животных, кажется, «швальесками» - старательно перебирал ногами, обходя камни и крупные сугробы, и его спина ходила ходуном. А вместе с ней – седло и сидящий в нем Март.
В общем, любоваться красотами гор было некогда. Сил хватало только на то, чтобы вцепиться в луку седла и давить малодушное желание помолиться бодхисаттве Юрию. Вряд ли тот, конечно, ездил верхом, но вспомнить хоть какого-нибудь более подходящего случаю святого Март так и не смог.
- Дальше дорога будет ровнее, - сообщил Андре, не оборачиваясь. – Потерпи немного.


Март вздохнул и не ответил. За последние полчаса этот диалог и так уже повторялся дважды.
Сам Андре в седле сидел, как влитой, расслабив спину, рассеянно придерживая поводья швальески Марта. Этот жест был скорее успокоительным – молодые эквиноты всегда держались за вожаком, шаг в шаг повторяя его путь, и вряд ли бы ей пришло в голову куда-нибудь убежать. Тут и бежать-то, по правде говоря, было некуда – с одной стороны уходили вверх скалы, запорошенные снегом и покрытые чахлой порослью, а с другой…
А с другой была пропасть. Можно было бы полюбоваться пейзажем, серебристо-серыми скалами, как будто нарисованными на голубом холсте неба, темно-зеленым лесом вдалеке. Но со спины швальески дорога казалась слишком узкой, седло подозрительно скрипело, а слишком длинные ноги, казалось, вот-вот запнутся об очередной камень.
Оставалось смотреть на спину Скорды, на серебристый комбинезон для верховой езды, на котором можно было посчитать алые светоотражательные полосы, на золотистые кудри, заполнившие откинутый капюшон, и верить – его словам и опыту, инстинктам швальески и тому, что святой покровитель всех рыцарей-пилотов сегодня не отвернется.
До полудня было еще далеко, но горы вдали окутывал серовато-сизый туман, а небо было ровно-серым. Солнце висело в нем строго посередине пыльной желтой монетой.
По весне здесь, над горами, повисала легкая дымка, рассеивающая слепящий солнечный свет, создавая идеальную погоду для прогулок. Этим Андре и воспользовался, с самого утра растолкав Марта и, пока тот сонно моргал, радостно сообщил, что сегодня в программе верховая прогулка. Никаких возражений он слушать не стал, а на резонное замечание, что Март никогда в жизни не ездил верхом, только отмахнулся – мол, надо же когда-то начинать.
- К тому же, - добавил он, умиротворенно наблюдая, как Март кутается в одеяло, - это будет очень полезный опыт для тебя, как для рыцаря. Машина тебя слушается и никогда не спорит, а швальеска – такое же живое существо, способное возразить. Иногда, - добавил он со смешком, - возразить очень неожиданно. Иногда полезно перестать все контролировать, знаешь?
Март не ответил. По лицу Андре было видно, что ответа он и не ждет. И что прекрасно понимает, о чем Март не стал говорить вслух, и даже готов возразить, хотя и то, что возражать не понадобится, он понимает тоже.
Но на прогулку Марта все-таки потащил.
За последние несколько месяцев Март как нельзя лучше усвоил, что Андре невозможно переспорить. Что он сделает по-своему даже тогда, когда ты будешь уверен, что победил, убедил, переспорил, передавил, перехитрил…
Особенно – когда ты будешь в этом уверен.
Он и преподобного отца Александра умудрился убедить, что Марту стоит отправиться на Антинолу, в родовое поместье дю Гарвеев, туда, где будет тихо, спокойно, и куда не рискнет сунуться ни один, даже самый отчаянный журналист. Он сумел убедить главу дома дю Гарвей, что Март должен приехать, что он имеет право приехать, что ему просто необходимо побывать здесь и посмотреть на Тур-д’Аржан. Сумел убедить целую толпу врачей и церковников. И главное, он сумел убедить самого Марта, что так будет лучше для всех, и в первую очередь – для него самого. Что свежий, очищенный серебром воздух и свежая вода скажутся на здоровье лучше, чем обеззараженный и ионизированный воздух лучшей столичной клиники, что заснеженные горы и горячие источники лучше неприступных стен больницы и силового купола над ее территорией. Что Марту нужно побыть в тишине, вдали от столичной суеты, новостных истерик и церковной грызни. И что Антинола – самое подходящее место, где нет ни Церкви, ни церцетариев, ни журналистов, и где в соседней палате не будет отдыхать после очередной операции Лукас, и где не будет соблазна сбежать к нему, чтобы сидеть рядом, забывая о собственных плановых процедурах и спорить до хрипоты о том, кому отдых нужнее.
А главное – что ему наконец-то нужно посмотреть в глаза своим чусрам. Спуститься в свой личный Эхес Ур и победить его обитателей, которые грызут его сердце по ночам и не дают свободно вздохнуть.
Но об этом Андре не говорил. Он говорил о том, как будет здорово покататься по горам, выпить минеральной воды, погонять на машине по белым просторам, в общем, в красках расписывал, как они вдвоем будут нарушать предписанный Марту режим.
Но невысказанные слова все равно висели в воздухе. Помимо гор и воды на Антиноле Марта ждал разговор с Эдмондом дю Гарвеем – неформальный, почти дружеский, не отягощенный этикетом, инструктажем и прочей мишурой. Им придется поговорить – тому, кто всю жизнь прожил с импринтингом и тому, кто сломал эту жизнь. Кто забрал у него внука, любовь Божественного Императора, и вместо этого оставил только свободу – драгоценную, пустую и ненужную.
А еще Марта ждал разговор с дядей. И с тетей, наверное. Они ведь все на Антиноле, Андре тогда всю семью запросил в личную собственность. И придется объяснять. Рассказывать. Даже то, что рассказывать не хочется.
Март понимал, что не сможет убегать всю жизнь. Что Лукас бы на его месте уже давно со всеми поговорил. Лично. Глаза в глаза.
Пожалуй, он никогда не станет таким, как Лукас.
Он уже успел напридумывать себе самое страшное и самое хорошее, самое грустное и самое смешное, и прокрутил в голосе сто тринадцать сценариев разговора. И, когда оказалось, что Эдмонд покинул Антинолу по служебным вопросам и вернется в лучшем случае через месяц, Март даже слегка обиделся. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы Андре заметил это, рассмеялся и поспешил его заверить, что впереди достаточно времени, чтобы успеть придумать еще тридцать семь сценариев – для красивой и круглой цифры.
- В таком случае, нам стоит навестить дядю Петера? – спросил тогда Март, и Андре тут же перестал смеяться. – Когда мы сможем это сделать?
- Когда ты будешь готов, - просто ответил Андре.
Лучше бы за ухо оттащил, честное слово. Но они оба – и Андре, и Лукас, - никогда не брали на себя его ответственность. Выжидали, терпеливо и тактично, когда Март сам дозреет и сам все скажет.
И не поймешь, кто они – хищники или святые…
Март помнил, как боялся признаться Лукасу в самом страшном, а когда случайно проговорился, то оказалось, что не так уж все и страшно. Может быть, оно и в этот раз так будет. Но Лукас – он святой, он может простить такое, чего никогда не смог бы простить другой человек, особенно – Марту. К тому же, Март не сделал ему зла. А дядя Петер…
… а дядя Петер – и все они, и тетя Мария, и Янек, и Эржбета, и Вита, и Томаш, - все они стали вещами. Собственностью семьи дю Гарвей.
Из-за Марта и его слабостей. Из-за Марта, который теперь гостит в роскошном хозяйском поместье, сидит за столом с владельцем его семьи и смотрит, как этот владелец пьет горячий шоколад и смеется. И сам смеется вместе с ним. И шоколадом себя угощать позволяет. И волосы пальцами перебирать. И еще много такого, о чем дяде с тетей совершенно точно не надо знать.  
Андре эту тему в разговорах сам не поднимал, хотя от расспросов не уклонялся. И даже ответной честности, как тогда, в Баронствах, не требовал. Рассказывал, как семья Плиекти обустроилась на новом месте, как пригодилось инженерное образование Янека, как наладили дистанционное обучение для Эржбеты и Томаша… И все. Марту иногда малодушно думалось, что ему и вовсе не стоит их беспокоить. Ни к чему бередить старые раны.
Андре его не поддерживал и не переубеждал, и Март, окончательно запутавшись, решил отвлечься и позволить мыслям побродить самостоятельно. Пускай сами распутываются. Поэтому от знакомства с местной верховой фауной не отказался.
И теперь, по правде сказать, отчаянно об этом жалел.
Здесь их называли «швальесками» - кажется, на каком-то из языков это значило «лошадь» или что-то вроде того. В справочниках эти существа назывались «эквинотами» - это тоже означало «лошадь», и разницы между двумя терминами Март в упор не понимал, а Андре в лингвистические дебри не углублялся. Хотя, пожалуй, не помешало бы – лошадей эти чешуйчатые твари напоминали очень отдаленно. Все сходство заканчивалось на четырех ногах и длинной шее, на которой покоилась узкая голова с невысоким гребнем. Поджарое тело по большей части покрывала глянцевая чешуя, а на брюхе и боках топорщилась короткая и жесткая щетина.
Эквиноты не были эндемиками Антинолы – их привезли сюда с другой планеты со сходным климатом. Здесь же от них почти не было толку – для перевозки грузов они не годились, для пахоты тоже, да и что здесь было пахать? А для поездок существовали машины и малая планетарная авиация. Поэтому эквиноты оставались дорогой игрушкой для обеспеченных слоев населения, экстремальным видом спорта для тех, кому приелись остальные развлечения.
Аристократам, например. В «Левриер Блан» эквинотов было целых шесть, и периодически им позволялось размножаться и обеспечивать хозяевам еще один источник дохода. К тому же, здесь их использовали для тренировок – поездки на этих своенравных тварях, помимо координации и физической подготовки, здорово способствовали развитию эмпатии. Предугадывать настроение и желания швальески, уговаривать ее подчиняться при том, что она не уважала грубую силу – это была задачка не из легких.
Впрочем, Март уже понял, что дю Гарвеи не искали легких путей и не питали иллюзий относительно простых смертных. В широкой, залитой светом основной гостиной «Левриер Блан», напоминавшей по форме трутовик, выросший на боку Тур-д’Аржан, вся внешняя стена была сделана из бронированного стекла и являла собой огромный аквариум. В нем кипела жизнь – рыбки ели водоросли, рыбки покрупнее ели рыбок, евших водоросли, а рыбок покрупнее ели членистоногие и мягкотелые хищники, которые, в свою очередь, становились добычей кораллов. Разноцветная, полупрозрачная, постоянно движущаяся, эта экосистема была квинтэссенцией борьбы за выживание. Андре говорил, что этот аквариум напоминает о жизни среди людей, что любой социум – это не более чем пищевая цепочка. И что даже тому, кто находится выше всех, стоит помнить, что и его могут сожрать – и чаще всего это те, кто находится в самом низу.
Март с этим тезисом согласился. Тем более, что зрелище и правда… увлекало. По-своему. Это было жутко. Красиво – и жутко. Как и все, что было связано с аристократами.
Швальески были такими же. Пугающими и притягивающими. У них были теплые, бархатистые ноздри, умные глаза, и очень, очень длинные языки – это Март обнаружил случайно, когда длинная, ярко-розовая лента промелькнула перед его носом и тут же исчезла. Вместе с недоеденным яблоком, мгновение назад бывшим в его пальцах. Пока Март осмысливал произошедшее, Андре ловко щелкнул швальеску по тонкой морде. Та клацнула зубами – больше для проформы, как показалось Марту. Просто, чтобы напомнить, что они у нее есть. Этой демонстрации хватило, чтобы Март растерял последние остатки энтузиазма, но Андре, абсолютно невозмутимый, уже закончил затягивать ремни седла и, галантно поклонившись, жестом предложил своему рыцарю туда забраться.
- Тебя подсадить? – поинтересовался он, глядя, как Март скорбно рассматривает снаряжение, стараясь не подходить к швальеске особенно близко.
- Нет. Да. Не знаю, - Март помотал головой. – По-моему, это неудачная идея, Андре.
Тот вздохнул, и, сочувственно улыбнувшись, подставил ладони. И, когда Март со вздохом поставил в импровизированное стремя ногу, легко, даже не напрягаясь, подтолкнул его в седло. Марту казалось, что он привык к тому, что Андре сильный. И Лукас был сильный. И силу они оба рассчитывали идеально. Но все равно ощутил себя маленьким мальчиком, которому помогают забраться на пластмассовую лошадку на карусели. Правда, пластмассовые лошадки не начинали нетерпеливо перебирать ногами, и точно не норовили обнюхать колено Марта с каким-то совершенно нездоровым интересом.
Пока Март и швальеска привыкали друг к другу, Андре подтянул ремни своего седла и легко в него запрыгнул. Его швальеска, - шестилетний Рагдан, крупный, черный, лоснящийся, с блестящей, словно облитой топливом чешуей, - начал перебирать ногами и вертеть головой. Андре отстегнул корды, пристегнутые к креплениям на холке, и тронул чешуйчатые бока ногами. Рагдан не спеша пошел к воротам, и швальеска Марта – тот вспомнил, что так и не знает, как ее зовут, - тут же пошла за ним, не дожидаясь команды. Март едва успел неловко перехватить поводья, но швальеска на них никак не отреагировала, держась за вожаком. На выезде из ворот Андре притормозил, и, забрав у Марта поводья, пристегнул их к луке своего седла.
- Готов? – спросил он, поднимая глаза. Март вздохнул и покачал головой. Мысль о том, что следующие пару часов ему предстоит провести, сидя на постоянно шевелящейся спине, совершенно не вдохновляла. Андре понимающе кивнул и пустил Рагдана вперед быстрым шагом.
Марту на мгновение захотелось обернуться на «Левриер Блан», но он боялся лишний раз шевельнуться – ему казалось, что он вот-вот потеряет равновесие.  Внутри шевельнулся стыд – что бы сказал Лукас, если бы узнал о том, что его ведомый позволил себе так перепугаться?
Лукас бы вообще на эту тварь не сел, утешил себя Март и поелозил, устраиваясь поудобнее. Стало спокойнее – седло держалось как влитое, а к ритму шагов вполне получалось приспособиться. Март расслабился и позволил себе оглядеться по сторонам.
Вскоре поместье осталось позади, и теперь вокруг тропы были только заснеженные горы, поблескивающие в рассеянном свете солнца. А потом тропа повернула, и горы сменились обрывом, позволявшим рассмотреть панораму ущелья, возвышающийся над ней Тур-д'Аржан и реку внизу во всей красе. От такого зрелища захватывало дух, и Март даже забыл о том, что в метре от него – ничем не огороженный обрыв. Если бы он не был так занят рассматриванием гор и ущелья, то заметил бы, что Андре, едущий впереди, коротко оглянулся и улыбнулся уголком рта.
Весь следующий час они ехали молча. Разговаривать не тянуло: портить настроение разговорами о делах казалось кощунственным, а для того, чтобы выразить свои эмоции от увиденного, Марту отчаянно не хватало слов.
Если бы здесь был Лукас, не было бы ничего говорить. Он бы понял. Он бы услышал.
Но Лукаса здесь не было.
Вокруг Марта были белые горы и белые скалы, а вокруг его командира – белые стены медблока.
От этой мысли во рту стало горько, и Март, нахмурившись, отвернулся от сверкавших горных вершин.
Все-таки не надо было сюда ехать. Надо было остаться на Малаке. С Лукасом. Ведомый прикрывает ведущего – это аксиома. Нерушимая истина. Одна из тех, что не поменялись бы даже тогда, когда весь остальной мир перевернулся бы с ног на голову.
А ведь мир, если вдуматься, перевернулся.
- Ты в порядке? – спросил Андре, словно услышав, о чем он думает. Март пожал плечами, не найдя, что ответить, и снова перевел взгляд на горы. Сияние потускнело – посыпал мелкий снежок, и белоснежные скалы превратились в белесые призраки, окутанные дымкой.
Тропа снова свернула и расширилась. Андре придержал Рагдана, поравнявшись с Мартом, и теперь они ехали бок о бок, так близко, что порой чуть задевали друг друга коленями.
- Ну, как тебе вид? – спросил Андре. Вопрос не требовал ответа. Это был скорее предлог начать разговор, и Март, помедлив, обернулся.
- Здесь красиво, - ответил он, - но странно. Непривычно. Я почти не бывал на других планетах, не считая Торды, но там было куда больше лесов. Здесь… как-то пусто. А еще на Торде пахло смолой. А здесь – медблоком.
- Серебро и сырость, - Андре усмехнулся, смерив взглядом белесые скалы. – Но запах действительно мерзкий. Зато, говорят, полезный. Почему-то все в этой жизни, что приносит пользу, мерзкое либо на вкус, либо на вид.
Март снова пожал плечами.
- Тебе здесь не нравится, - полувопросительно-полуутвердительно проговорил Андре.
- Мне здесь… Не знаю. Я не понимаю, зачем я здесь. Я говорил себе, что мне нужно посмотреть в глаза Эдмонду, поговорить с дядей Петером, но… Я не делаю ни того и ни другого.
- Ты отдыхаешь и восстанавливаешься.
- Я мог бы делать это и на Малаке.
- Не мог бы. Ты бы просиживал сутками в палате Лукаса и квохтал бы над ним, как над единственным яйцом.
- Я ему нужен.
- Зачем? – на лице Андре обозначилась столь выразительная заинтересованность, что Март невольно покраснел, сам не понимая, почему. Мысль о том, что он может быть не нужен командиру, причем срочно, прямо сейчас, вопрос жизни и смерти, оказалась для него в новинку. Он как-то… привык, пожалуй, что он нужен Лукасу постоянно. Хотя бы просто – чтобы быть. Рядом.
- Ты никак не поймешь одной простой вещи, сердце мое. Лукасу никто не нужен. Даже его преподобие архимандрит. Ему нужна… как бы тебе объяснить… - Андре раздумчиво почесал породистый нос, и убрал с лица свесившуюся прядь. – Ему нужна идея. Некий абстрактный хозяин.
- Ему не нужен хозяин.
- Нужен. Всем аристократам нужен хозяин. Может быть, не хозяин - друг. Наставник. Любовник. Кто угодно. Объект привязанности. Помимо непосредственно импринтинга, внешнего воздействия, своего рода дома, в психику аристократов закладывается много всяких вещей, служащих для него фундаментом. Потому что эгоизм и равнодушие мало помогают служить и защищать, Императора, Шэн, да хотя бы некоторых избыточно инициативных рыцарей, - Андре хмыкнул, но ухмылка на его губах исчезла так же быстро, как и появилась. - Аристократу нужен объект – для служения, для заботы, для обожания, для любого рода тесного взаимодействия. Лукас не знает, что такое импринтинг, но черты характера никуда не делись. Поэтому из него вышел прекрасный защитник мирян. К тому же у него был приемный отец, а затем появился Джереми. А потом пришел ты – и снова стало, кому персонифицировать его идею служения. А на твое место может прийти кто-то другой.
- Значит, мне нужно перестать его любить? – Март горько усмехнулся.
- Этого я не говорил, - серьезно ответил Андре, - но, должен признать, меня действительно весьма угнетает зрелище юного и благородного рыцаря, который пришел в выжженную пустыню и пытается вырастить там хотя бы один цветок. Но в одном я уверен точно – тебе не стоит казнить себя за то, что ты не можешь достичь того же уровня всепрощения и преданности долгу.
Март не ответил, и некоторое время они ехали молча. Швальески мерно перебирали ногами, снег из мелкой крупы превратился в большие пушистые хлопья. Ветер улегся, и хлопья падали медленно и беззвучно.
«Аристократу нужен объект». Аристократ, лишившийся импринтинга, сходит с ума и быстро погибает. Андре не погиб и не свихнулся – потому что у него был другой объект. Но теперь вся ответственность целиком легла на Марта. Они говорили об этом с архимандритом, когда тот пришел навестить Марта в клинике, они говорили об этом с представителями церковной верхушки и специалистами «Ксиласкара», они говорили и говорили об этом, слова повторялись и повторялись. «Тесное взаимодействие», «контроль», «психическая стабильность», «ответственность за поведение» и прочее, и прочее, и прочее. Они не верили. Не верили, что Андре может любить, не верили, что он не сорвется, не верили, что без поводка Андре не превратится в неуправляемого монстра….
На все аргументы Марта находились возражения, чаще всего начинавшиеся со слов «пока». И общаться им разрешили «пока», и теперь это было «социальным экспериментом», хотя для чистоты проводимых исследований пришлось позволить Марту несколько отступлений от устава ордена. Пока позволить.
И теперь это «пока» висело над головой, давило на плечи, вынуждало следить за словами, за поступками, за своими и за чужими. Марту думалось иногда, что теперь даже поцелуи придется подсчитывать, не говоря уж о всем остальном. Ему очень хотелось верить, что он сможет. Что справится.
Господи боже, как Император справлялся со всеми аристократами? У Марта их всего двое, а голове уже идет кругом.
Март устало потер лицо, даже сквозь перчатки чувствуя жар от ладоней.
- С тобой все в порядке? – в мягком баритоне зазвучало беспокойство, и Март отнял руки от лица.
- Все в порядке, - до боли привычный ответ соскальзывал с языка быстрее, чем Март успевал его осознать.
- Голова не болит? – Андре осторожно коснулся его плеча.
- Нет. Я действительно в порядке, - Март постарался улыбнуться, и Андре, улыбнувшись в ответ, протянул руку и стряхнул с его челки налипший снег, легонько коснулся щеки, и сердце у Марта ухнуло куда-то вниз, пропустило удар, прежде чем вернуться на прежнее место.
Они уже не единожды были близки, а сердце все равно каждый раз сбивается с ритма, стоит ощутить прикосновение сильных пальцев, которые могут одним движением сломать кости, а могут быть нежнее крыльев бабочки. Каждый раз – как первый.
- Извини, - Март помотал головой, и снова потер руками лицо, заставляя кровь прилить к щекам. – Просто… Слишком многое поменялось. Слишком многое сразу навалилось. Все, к чему я привык, поломалось, а новое еще толком не выстроилось. Все, во что я верил, оказалось неправдой. И теперь я не знаю, во что верить. Я не хочу, чтобы некоторые вещи оказались неправдой, - добавил он, помолчав.
Андре усмехнулся и покачал головой.
- Я сказал что-то смешное? – Март поднял брови.
- Вовсе нет, мой синеглазый, вовсе нет. Просто ты так стараешься быть похожим на командира, что я иногда забываю, насколько ты на самом деле юн и неопытен. Давай-ка я кое-что тебе покажу. Тем более, что мы уже приехали.
Андре натянул поводья, и Рагдан послушно замер. Швальеска Марта остановилась так резко, что тот едва сумел удержаться в седле, чувствительно схлопотав лукой под дых. Выпрямившись и отдышавшись, он заметил, что тропа, по которой они ехали последние сорок минут, закончилась – дальше начиналась широкая площадка, огибавшая всю скалу. Здесь даже обнаружился рукотворный заборчик, и несколько столбов с крюками и кольцами. Андре накинул на один из крюков поводья Рагдана и завязал хитрый узел вокруг кольца. Швальеска Марта держалась возле вожака, как вкопанная, но Андре все равно отвязал поводья от луки и привязал к соседнему кольцу.
- Тебе помочь? – спросил он, обернувшись.
Март, который в этот момент как раз соображал, как вытащить из стремян совершенно негнущиеся ноги, помотал головой.
- Я сам.
Колени заныли так, как не ныли даже после тренировок в невесомости, а мышцы загудели решительно все, даже те, о существовании которых Март и понятия раньше не имел. Казалось, что он последние полтора часа не просидел на чужой спине, а пешком поднимался в гору, утопая в снегу по колено.
Подавив болезненный вздох, Март наклонился, вытягивая ноги из стремян, попытался перебросить ногу через круп швальески и слезть, как учил Андре, но негнущаяся нога вместо этого неожиданно разогнулась и чувствительно пнула чешуйчатый бок. Швальеска взвизгнула, едва не встав на дыбы, и Март, начавший сползать с седла, охнул и вцепился обеими руками в шею, в очередной раз схлопотав лукой в грудь. Андре невозмутимо придержал поводья, заставляя швальеску встать ровнее, успокаивающе похлопал ее по морде, и подошел ближе, подставляя руки.
Молча.
Ей-богу, лучше бы он что-нибудь сказал!
Они оба молчали – Андре и Рагдан, и если по лицу аристократа нельзя бы прочесть ничего, то старший эквинот косился на Марта очень заинтересованно. За наездника он его, похоже, не принимал, и теперь пытался понять, что за странное двуногое взгромоздилось на спину младшей швальески. Покраснев до кончиков ушей, Март с трудом перекинул ногу через луку, и сполз по седлу прямо в объятия сильных рук, ловко поймавших его и бережно поставивших на землю.
- Спасибо, - кашлянул Март, высвобождаясь из объятий. Андре кивнул и подставил локоть.
- Держись. Это с непривычки. Ты ведь никогда не ездил верхом так долго?
- Я вообще никогда не ездил верхом, - Март уцепился за него обеими руками и на пробу сделал несколько шагов, - даже на гравицикле, - добавил он и улыбнулся каким-то своим мыслям. - На Торде по соседству с нами жила довольно обеспеченная семья, и они подарили такой старшему сыну на совершеннолетие. Ему все мальчишки завидовали! Самых отчаянных он даже катал.
- И это тогда ты понял, что хочешь летать?
- Нет, - Март помотал головой, - позже. На гравицикле мне покататься так и не разрешили – тетя Мария так беспокоилась за меня, что я решил не волновать ее лишний раз.
- Даже тайком?
- У нас… - Март запнулся, и улыбка на его губах погасла, - … у нас в семье было не принято врать. Мы… мы и так достаточно врали. Соседям. Властям. Даже священникам на исповеди. И дядя Петер всегда говорил, что если мы не будем честны хотя бы друг с другом, то наша жизнь и вовсе потеряет смысл. А потом я перестал быть с ними честным.
- Лукас бы сказал сейчас, что вместо этого ты стал честен с богом и собой, - Андре улыбнулся уголком рта, и Март улыбнулся в ответ.
- Именно так он и сказал.
Убедившись, что ноги держат, Март вместе с Андре подошел к краю площадки. Обледенелые перекладины ограждения, издали казавшегося хлипким, вблизи оказались цельнолитой решеткой, инкрустированной такими же литыми вставками с обманчиво-простым орнаментом. Солнце, похоже, сюда заглядывало в определенные часы, решетка нагревалась и снег таял, стекая вниз, затем снова замерзал, и снова таял, и замерзал опять – и между металлическими завитками образовывались ледяные вставки, похожие на хрустальные витражи.
Март осторожно облокотился на ограду, рассматривая окружающий пейзаж. Туча, рассыпавшая снег, теперь уползала прочь, и если площадка еще пряталась в тени, то противоположный край ущелья подсвечивался мягкими лучами солнца. Тур-д’Аржан поблескивала, как отполированная, а белые блюдца «Леврьер Блан», облепившие ее бок, ярко сияли, отражая солнце.
Ухо обдало теплом – Андре подошел ближе, чуть приобнимая за плечи, чуть облокачиваясь на ограду, чуть касаясь губами мочки, и это «чуть» отвлекало сильнее, чем если бы он просто сгреб Марта сзади в объятия, как часто делал, не стесняясь посторонних.
- Так что ты хотел мне показать? – Март обернулся, и выбившийся из-под капюшона золотистый локон пощекотал его нос.
- Прислушайся, - вместо ответа велел Андре.
Март послушно замер, напрягая слух. То, что сначала казалось воем ветра среди скал, здесь звучало громче, ровнее, ниже, отдаваясь куда-то в ступни и в ладони, лежащие на металлической ограде. Словно где-то внизу, в горной утробе, лежало что-то огромное, тяжелое и живое, и дышало, и ворочалось во сне.
- Похоже, здесь неподалеку находится реактор, - Март тряхнул головой, убирая свесившуюся на лицо челку, - гул очень похож. Это источник энергии для поселка? Или для вашего поместья?
- Ты почти прав, - Андре кивнул, - и все-таки не совсем. Посмотри вот туда, - он указал рукой куда-то влево и вниз. Март наклонился, всматриваясь. Там скала была гладкой, почти зеркальной, и куда более белой, чем все остальные горы. На странном покатом склоне не было ни одного камня или выступа, словно какой-то великан некогда решил покататься здесь на ледянке.
- Как будто… - Март прищурился, рассматривая гладкий склон, - … как будто очень большой кусок отсекли лазерным резаком. Сдаюсь, - наконец, повернулся он к Андре, - что это?
- Это водопад. Здесь его называют Ларм-д’анж, «слезы ангелов». Ну, как водится, с этим местом связана целая легенда, больше напоминающая бред религиозного фанатика, ну да не в этом суть. Суть, мой синеглазый, в том, что Ларм-д‘анж являет собой интересный природный феномен. Так как здесь в горах проходят горячие источники, вода в нем теплая круглый год, поэтому не замерзает. Но брызги и верхний слой остывшей воды зимой образуют корку. И водопад прячется под ней, но продолжает течь. Это как поверхность реки, только вставшая дыбом. Можешь себе представить такое? – Андре обернулся, едва заметно улыбаясь. – И при этом, чем бы он не казался – стеной, склоном, водопадом, рекой, которую Господь ради шутки поставил вертикально, Ларм-д’анж все равно питает гидротермальную станцию круглый год. А ведь некоторые даже не поверили бы в то, что он существует. Местные видят в нем чудо, моя семья считает его просто забавной аномалией, побочным эффектом терраформирования. А самому водопаду все равно. Он просто течет вниз. Со льдом или без него.  
Андре умолк на мгновение, повернулся спиной к поручням и лениво оперся на них локтями, глядя, как швальески переминаются с ноги на ногу, устав стоять на одном месте.
- Священников учат смотреть в самую суть, отбрасывая внешнюю шелуху, – продолжил Андре, помолчав. – Но ты – пилот, а не исповедник. Лукас, в общем-то, тоже, но ему чуть проще, чем тебе – у него мощный эмпатический дар, хотя многие бы сочли такой талант проклятием. Но в одном вы равны – вам сложно понимать мотивы людей. Ему – потому что он дикое дитя космоса, тебе –потому что ты юн, неопытен, и тебя не учили многим важным вещам. Капелле было невыгодно тебя учить, ты бы начал замечать и то, чего замечать было не надо, верно? – Он хмыкнул, но в его усмешке не было веселья, только лишь неприятный, едва уловимый холодок, словно от случайного сквозняка. - Поэтому вы оба, и ты, и он, теряетесь в некоторых ситуациях. И наш ледяной Первый Рыцарь в такие моменты напоминает мне Ларм-д‘анж: под ледяной коркой струится мощный поток, не сбивающийся со ритма ни днем, ни ночью. Константа, на которой держится электростанция, сила, которая обеспечивает стабильную работу механизмов. Последуй его примеру. Не пытайся стать кем-то, не пытайся прогнуться и подстроиться, не пытайся полагаться только на ту информацию, что поступает извне. Слушай интуицию. Сердце. Выработай в себе ту константу, на которой будет держаться твой мир. Свою собственную, а не навязанную извне. Люди вообще умнее, чем кажется, - Андре хохотнул, - и часто видят подходящее решение и могут принять верный выбор. Но боятся выйти за рамки, в которые их загнали, и начинают ошибаться. Это на руку, когда так работает твой противник. Но это очень мешает, когда ограничиваешься ты сам.
- Никогда бы не подумал, что услышу такое… от тебя, - ответил Март после паузы, - мне, наоборот, казалось, что ты-то как раз должен рассказывать о гибкости и подстройке… Разве это не составляет твою константу?
Андре разочарованно цыкнул и покачал головой.
- Ты сейчас сам же ответил на свой вопрос. Я умею подстраиваться – такова моя суть. И я могу подобрать для тебя подходящее объяснение, научить нужному, но никогда не смогу сделать тебя мной. Хамелеон может сто раз объяснить птице, как надо менять цвет, но она останется птицей, - он протянул руку и шлепнул Марта по носу. – Но я надеюсь, что хоть что-нибудь ты из моих лекций вынесешь.
Март хмыкнул, но ответить не успел – после пальца его носа коротко коснулись чужие губы, теплые и мягкие.
- А константу ты все-таки попробуй составить, - деловито добавил Андре, мигом растеряв всю задумчивость, - мне даже самому интересно, что у тебя получится. Я уже лет десять не тратил столько времени на объяснения очевидного, - со смешком добавил он, и, не дожидаясь ответа, зашагал к швальескам. Рагдан заинтересованно поднял голову и раздул ноздри, и даже высунул было язык, но схлопотал очередной шлепок по узкому носу.
Март смотрел, как Андре поправляет снаряжение, проверяет ремни на обеих швальесках, подтягивает подпруги – быстро, ловко, уверенно. Как не глядя, отпихивает любопытные морды, не позволяя лишних вольностей. Красивый, спокойный, уверенный. Умеющий рассказывать - как идеальную, гладкую как шелк ложь, ласкавшую уши, так и колкую, ледяную, вонзающуюся между ребер правду.
Он сказал – составь свою константу. Прислушайся к себе, а не к тому, что говорят другие. Люди умнее, чем кажутся – они все видят и понимают, но сами загоняют себя в рамки.
- Te amo est verum, - негромко проговорил Март, осторожно, словно пробуя слова на вкус. Произнесенные вслух, они походили на клятву.
- Март! – позвал Андре. – Ты налюбовался водопадом? Уже полдень, а я обещал твоему командиру, что буду следить за твоим питанием. Давай-ка в седло – всего час езды, и нас встретят горячий обед и минеральный бассейн, - он развел руки в приглашающем жесте профессионального экскурсовода и лучезарно улыбнулся.
Март посмотрел на швальеску, заинтересованно встряхивающую головой, и с трудом удержался от малодушного стона.