Тресса.Ру

URBAN FANTASY


Седые бомжи — мастера порассказывать
сказки
Про то, что над миром цветет одинокий
баньян.
Божественно курят гашиш хиппари
в «синеглазке»,
И тихо тинэйджер поет, набирая баян.

Блуждает впотьмах одинокая тихая
гопа,
Меся сапогами крутой полицейский
заслон;
А шрам на асфальте, прожженный
ступней Робокопа,
Разверзнется хлябью, впуская на улицы
клон.

Стальная тревога; собака юлит у порога,
Почуя, что «Тэ-одна тысяча» сменит
лицо.
На улице Вязов окошко горит одиноко —
Там Фредди сопит, разбирая по Фрейду
свой сон.

Угроза ползет сквозь подвальные двери
из ада;
Потешную ночь обещают кривые
клинки.
...Вселенная на волоске, и все то, что ей
надо, —
Находится в ножнах на голени правой
ноги...

NON NОMEN

В мире вечных вещей я рожден
называть имена,
Обрекая Икара упасть, а хрусталь —
расколоться,
И шальную звезду приковать
неподвижностью Солнца,
И, пройдя через стену, закрыть ее
словом «стена».
Называть, вызывая из неба и небытия;
Незакрытая клетка кошмарна иллюзией
воли, —
Мы встаем на больную судьбу,
и от этакой боли
Даже люди, как вещи, кричат, называя
себя.
И тем более странно, что я, как хмельной
куролес,
Разнеся все вокруг, но, не выцеля сердца
мишени,
Лишь к тебе не могу применить ни имен
ни имений, —
Даже птицей дрожа над тобой
в переломе небес.
Все, чего в этом мире касались глаза
и рука —
Начинало звучать и навеки меняло
дыханье;
Но касаюсь глазами, и имя не вторит
касанью,
И касаюсь ладонью, но имя нейдет
с языка...
Да и ветру, звеня в камышах, не назвать
камышей;
Я устал называть, и усталость моя
незаконна, —
Я ступил на слепое пятно моего
лексикона,
На четырнадцать тысяч четырнадцатых
этажей...

DSS (Dum spiro spero)

...Где сразу под табличкой «не курить»
Гора бычков – ищи меня вчера.
А если не смогу перезвонить –
То не ищи. Заполни вечера
Верчением больших вокруг себя.
Не приезжай. Скучай. Пеки пирог,
И, ленточку тропинки теребя,
Не попади в паучью сеть дорог.
Твой город – стратегический запас
Дурацких шуток с ночью и со мной.
Дурацких, но смешных – как в этот раз,
И мне смешно, что я такой смешной.
Я промахнусь – фисташковый родник,
Слепой подсолнух, солнечная грусть...
И только, как последний ученик,
Лишь мокрою щекой не ошибусь.
Возникнет утро. Город на дыбы
Подымется и выхлестнет аккорд.
Как человечьи силы не слабы,
Мне хочется дослушать анекдот.
Он прост: в начале небо и земля
Безвидны и пусты, как да и нет.
Чуть позже – город, прост, как три рубля.
Чуть позже – ты. Чуть позже – тьма и свет.
Еще лишь вдох, тугой, как взлет во сне;
Оглохнуть! Сердце? Уберите звук.
Задержка, выдох. Абрис на стене.
Dum spiro spero.
Следующий круг.

ПУСТОТА

Отнятую руку, как известно,
Чувствует до смерти инвалид;
И в моей душе пустое место
Также кровоточит и болит.
Трещина, разрыв, пустая руна,
Путь от «не хочу» до не могу.
Пустота. Окно среди тайфуна,
Гонящего эту вот пургу.
Мне опять при всем честном народе
Каяться и очи возводить:
Этот мир — опаснейший наркотик, —
И какая ломка впереди!
Погибали, поднимая дозы,
Но понять, наверное, смогли —
Только слезы, только кровь и слезы
Выкристаллизуют соль земли.
Так пиши, сгибаясь от маразма,
И соси проклятый «беломор»,
Пустотой, зашедшею за разум,
Чувствуя заточенный топор.
Напиши не ярче, не сильнее,
И не так, чтоб сопли по усам,
Напиши не проще, не сложнее,
А немного ближе к небесам.
И маши руками, разгоняя
Кровь, и осушая на лету
Каждую слезу, и понимая, —
Что опять не смог про пустоту.

ВЕРМЕЕР

Как здорово дойти — допиться ль? —
до итога,
Когда на полотне любого образца
Я снова вижу тень потрепанного Бога,
Что на мое плечо с улыбкой оперся.

Де Гильотена тень, Бойкота или Линча
Помянут знатоки, но я шепчу во снах,
Что мастер не солгал, и женщины
да Винчи
И Бога, и меня видали в зеркалах.

Красавец Рафаэль, не жалуя обновку,
Шлифует мастихин о новенький колет;
Взор полон до краев, но глянь —
за лессировкой
Видны Его следы, и я иду вослед.

Игрушечный Икар в игрушечные волны
Стремится головой; а Брейгель, ренегат,
Ушел, чтоб не видать, как свято
и упорно
Мы с Богом топчем снег в четыре
сапога.

Кляня себя в душе за тот еще характер,
С винтовкой на плече, в кресте оконных
рам
Шагает в никуда уайетовский скваттер;
И я ушел за ним, а Бог и ныне там.

Я в тысяче холстов сжимал его десницу,
Закинув на плечо последний ветер дня...
И лишь на полотне вестфальской
кружевницы
Вермеер не нашел ни Бога, ни меня...

ЛЕВША

Сегодня среда, и в палате ума —
неполадки,
Весь мир наготове бежать до угла
за бедой.
Ну что ты сидишь предо мною, дитя
опечатки?
И ты окружен окружающей этой средой.
И явно, как весь этот город изогнут
подковой,
Урал неисправен, а может,
и неисправим.
Я просто Левша, поглощенный блошиной
обновой,
Я тихо усну — и уже не умру молодым.
И сон, как ни странно, спокоен,
                     но несколько мрачен:
Шитье генеральских сапог заскрипит
за версту,
И эта блоха, персонажем из белых
горячек,
Конечно же будет скакать, наводя суету.
Даосский святой шибанется с вершины
Тибета,
Поскольку на первом пути по средам —
товарняк;
А где-то матросам поднявшего якорь
корвета
Во славу Британии грянут с причала
«Good luck!».
Не в три апельсина, которые любят
от жажды,
Не в этот святой, по земле
промахнувшийся снег
Однажды уйти, чтобы снова проснуться
однажды,
И снова уснуть, и однажды проснуться
навек.
Но вновь не святым,
и — господь упаси! — не поэтом.
Когда, словно дробь, начинаешь
делиться чертой, —
Я просто Левша, и в прокуренном брюхе
корвета
Английский матрос распивает со мной
четвертной...